Воззвание зашифровали и несколькими письмами переслали в Женеву, в «Общину». Восхищенный стойкостью товарищей, до предела возмущенный «милостью» Александра II, не обратившего внимания на хлопоты о смягчении участи 193‑х, Кравчинский пишет воззвание «По поводу нового приговора». Листовка показывала жестокость и антинародность самодержавного строя, призывала отдать все силы революционной борьбе.
Все силы! Их было мало, однако достаточно, чтобы осуществить задуманное. Перовская готовила группу боевиков для поездки в Харьков, откуда — в Ново-Борисоглебский централ — должны были перевозить доставленных по железной дороге арестантов, а он... он считал своей кровной обязанностью отомстить одному из самых злейших царских сановников.
Неожиданно появился Морозов. Чтобы не вызвать подозрений у хозяев дома, Александр Михайлов, ведавший конспиративными связями и за свою придирчивость и требовательность в этом деле окрещенный «Дворником», посоветовал ему не идти на квартиру, а встретить Сергея, будто случайно, на улице.
Николай выследил друга в воротах Летнего сада, выходивших на Неву. Кравчинский был задумчив. Безукоризненный костюм, цилиндр, на левой руке легкий дождевик, в правой трость... Золотое пенсне очень уж выделялось на смуглом лице, изменяло его, делало неузнаваемым. «Походка выдает», — заметил, глядя со стороны на товарища, Морозов. Он готов был броситься, обнять побратима, ощутить крепкое его рукопожатие, но кругом были люди, и Морозов негромко окликнул прохожего:
— Ваша светлость!
Кравчинский приостановился, с удивлением взглянул на исхудавшего, небрежно одетого человека в фуражке земледельческого ведомства. Вдруг глаза его засветились радостью.
— Николай! Морозик!
Они стояли посреди аллеи, не отрывая взгляда друг от друга.
— Высушили тебя... Пожелтел...
— Ничего, хорошо, что таким остался. Дворник не советовал заходить к тебе, вот я и подкараулил...
— Напрасно. Вошел бы, и все... А это у тебя откуда? — кивнул на фуражку.
— Один молодой землемер дал, встретились с ним у Дворника. Саша говорит — так будет надежнее.
Свернули на боковую дорожку. Было еще рано, солнце висело над макушками деревьев, отсыревший за ночь воздух охватывал неприятным холодком.
— На, надень, — Сергей подал Николаю дождевик. — К своим не заходил?
— И не буду заходить. Хватит с меня и одного раза. Послушался тогда, а все равно не помогло. Взяли, как видишь, ни на что не посмотрели.
— Могли и осудить.
— К этому шло. Думал, не отвертеться мне.
— Отец, наверное, помог?
— Вероятно. Уговаривает оставить все, заняться наукой. Не вернусь я к нему.
— Жаль, — сказал Кравчинский.
— Почему?
— Да потому, что своими возможностями ты мог бы оказать значительную помощь организации.
— Имеешь в виду материальную, финансовую помощь?
— И это. Одному Лизогубу трудно.
Помолчали.
— Тебе со мною здесь говорить небезопасно, Сергей. Может, сейчас лучше разойтись, а вечером встретимся?
— Пустяки. Ты вот что... — окинул товарища быстрым взглядом, — пойди сейчас к цирюльнику. Жду тебя возле вон той скамьи.
Через полчаса — Кравчинский за это время успел купить и просмотреть «Петербургские ведомости» — подошел чисто выбритый, с порозовевшим от массажа лицом Николай. Он теперь выглядел несколько пристойнее.
— Ну вот, — проговорил Сергей, — теперь все хорошо. К тому же пора, пойдем завтракать. Мой сан не позволяет мне питаться в столовых, рестораны же еще закрыты, поэтому поедем в кафе.
Они взяли пролетку, по Цепному мосту перебрались на другой берег Невы и остановились возле кафе на Пантелеймоновской. Посетителей почти не было. Сергей заказал завтрак.
— Как ты себя чувствуешь, Николай? — спросил, когда немного перекусили.
— Не блестяще, как видишь. С вами, надеюсь, поправлюсь. — На худом его лице заметно обострились скулы. — А было плохо, очень плохо. Думал — пропаду, сойду с ума. Одиночество, молчание, безлюдье — это ужас, невозможно даже представить. От этого человек сохнет, теряет чувство пространства, времени, всего окружающего, у него притупляется способность мыслить... Не говоря уже об элементарной способности двигаться, нормально питаться, спать. Сначала я писал стихи и выцарапывал их на стенах, потом создавал в своем воображении целые фантастические произведения, и вымышленное мною не давало мне покоя, преследовало, я жил в постоянном ожидании сумасшествия. Что это было за время! Сплошной страх. Особенно ночью. Казалось, терпение вот-вот лопнет, утратится контроль над собою, и тогда... Более всего боялся, чтобы во время припадка сумасшествия не выдать товарищей, не назвать их имен...
Николай умолк, задумался.
— Изобретательные на пытки наши палачи, — сказал Кравчинский. — Но они своего дождутся. — Резким движением руки он взял чашечку, допил остаток кофе.
— А как тебе жилось? — спросил Морозов. — Ты ведь тоже хлебнул горя.
