— Можно бросить бомбу, — не обращая внимания на его слова, продолжал Баранников. — Наконец, стрелять тоже не такое уж простое дело.
— Нет! Я выйду на него завтра же. Завтра. — Взгляд его на протяжении всего этого вечера был тяжелым, складка над переносицей еще более углубленной. — Прошу вас, — обращался к друзьям, — прибыть завтра в девять утра туда же.
Однако и на следующий день повторилось то же самое. Они приехали, заняли условные места, Кравчинский вышел навстречу Мезенцеву... и снова пропустил. Палач, убийца его товарищей, которого Сергей ненавидел всеми клеточками души, которого готов был не то что убить — задушить собственными руками, спокойно прошел своей дорогой. Он пропустил его, дал возможность ему уйти, возможно, подписывать новые смертные приговоры. Он, Сергей Кравчинский, пропагандист, боец освободительной армии Любибратича, участник беневентского заговора... Он, которого здесь, на родине, считают героем, ставят чуть ли не рядом с Гарибальди... Позор! Позор!.. Как смыть его? Как преодолеть в себе это, как говорит Морозов, «гуманное» чувство, сидящее в нем и властно определяющее его поведение?.. А может быть, он... может быть... самый обыкновенный трус?.. На словах одно, на деле другое. Может ли это быть?.. А может быть, следует прислушаться к советам товарищей и выбрать другой способ? Более верный. Какая, в конце концов разница, как он казнит палача? Главное, чтобы казнить, отомстить... Но нет! Нет, нет, нет!.. Революционисты не черных дел мастера, как о них кое-кто пишет. Они идут в бой открыто, победно, бесстрашно. Они откровенно говорят об этом своим палачам. Публично об этом сказал Мышкин, публично — даже не пытаясь скрыться — выстрелила Вера... И он будет действовать так же. Пусть он пойдет на верную смерть, без каких-либо шансов на спасение, но он поступит именно так. Ведь друзья гибнут, а он... Где это написано, что ему суждена иная судьба?..
— Напрасно только мучишь и себя, и людей, — говорил Морозов. — Ты никогда не отважишься вонзить кинжал в человека. В бою — другое дело, а здесь... Оставь, Сергей, надо серьезно подумать о более надежном способе.
— Не отговаривай. Что решено, решено твердо. Не вышло в этот раз, выйдет в следующий. Я пересилю себя, пересилю эту, как ты говоришь, гуманность. Вот увидишь!
В последнее время, после второй неудачной попытки, он стал удивительно спокоен, даже несколько меланхоличен. Избегал встреч с товарищами, отмалчивался. Фанни, бывавшая изредка у него, — Сергей даже с нею избегал встреч! — опасалась, не заболел ли он.
...Как-то вечером, после нескольких дней добровольной изоляции, он все же заглянул к Малиновской. У нее находились некоторые товарищи. Обсуждали предстоящую поездку Морозова в Нижний Новгород с целью организации освобождения одного из заключенных, которого вот-вот должны были отправить из Петербурга в Сибирь. Все поддерживали кандидатуру Николая — он, дескать, знает дорогу, бывал в Нижнем, у него там хорошие связи.
Вошла встревоженная Коленкина.
— Видела Голубя, — сказала она, поздоровавшись. — Дела плохи.
Все насторожились.
— В знак протеста против издевательств, — рассказывала Мария, — петропавловцы объявили голодовку. Уже несколько дней они ничего не едят, начальство же не принимает никаких мер.
Установилось молчание. Вдруг его нарушил суровый голос:
— Завтра генерал Мезенцев ответит за все.
Все обернулись — Кравчинский сидел бледный, глаза его горели.
— Завтра, — повторил твердо и встал. — Прощайте, друзья. — Он так и сказал: «Прощайте», хотя не думалось ему ни о смерти, ни о своем спасении — он весь был занят одним: отомстить!
Никто не пытался отговаривать его, все понимали: час настал. Каждый мысленно пожелал ему удачи.
...Но и на следующий день все повторилось. Он прошел мимо Мезенцева, а Мезенцев — мимо него. Разница была разве лишь в том, что полковник Макаров, сопровождающий Мезенцева, бросил более пристальный взгляд на изысканно одетого молодого человека... Да еще, может быть, в том, что кроме полковника с Мезенцевым был какой-то тип в штатском. О нападении не могло быть речи — террорист был бы схвачен при первой же попытке поднять руку на палача... Акция провалилась бы, а этого и в мыслях нельзя было допускать — генерал от жандармерии, палач Мезенцев должен понести заслуженную кару во что бы то ни стало. Никаких случайностей, никаких промахов!
Очередная неудача вызвала очередной приступ неудовлетворенности, внутреннего недовольства, самобичевания. В душу просачивался яд неверия. Сергей отгонял это чувство, но напрасно. «Правду говорят, — размышлял он, — познай самого себя — и ты познаешь мир. Как сложна человеческая натура! Живешь, что-то делаешь, любишь, страдаешь и даже не догадываешься, каков ты... Как ты ничтожен, бессилен... Думал: подойду и прикончу. Все казалось взвешенным, никаких сомнений, колебаний, тем более страха... А на деле... Оказывается, в тебе еще сидит кто-то другой, он начинает нашептывать, вселять в твою душу совсем противоположное...»
