Небольшая, скромно меблированная — девичья — комната сплошь залита солнцем. Солнце уже вышло из зенита, лучи его льются в окна. Саша, сестра, ушла, мать хлопочет по хозяйству, и они могут свободно говорить обо всем. Сергею не сидится, весь он какой-то взвихренный, вздыбленный, часто забывается в каких-то своих размышлениях, но, встретившись взглядом с большими глазами девушки, сдерживается, добреет.
— А если... — не решается сказать Фанни, — если случится непоправимое... что тогда, Сережа?
— Я не хуже и не лучше других, — уклонился от прямого ответа.
— А что будет со мною, ты над этим думал?
— Думал, милая, думал, — обнял ее, легкую, трепетную, нежную, — только знаешь что — пуля, которая меня поразит, еще не отлита.
— Тебе шутки, а я, Сергей, ты это знаешь... я не переживу... — Глаза ее покраснели, голос задрожал.
— Ну вот, — развел руками Кравчинский, — этого только сейчас не хватало. Не терплю, не выношу слез. Зачем хоронить раньше времени? Еще ничего не произошло, ничего нет страшного, а ты... Эх, ты! — Он взял ее кудрявую голову, прижал к груди.
— Сергей, — вдруг оживилась она, — пойдем прогуляемся.
— Хорошо, одевайся. Надо немного рассеяться. Пожалуй, поедем за город.
Фанни начала прихорашиваться, как вдруг в комнату не вошла — влетела Саша, в руках держала газету.
— Вот, читайте! — сказала, задыхаясь от быстрой ходьбы.
Сергей интуитивно почувствовал беду, схватил газету, пробежал глазами информацию — остановил взгляд на хронике. Набранные петитом строки извещали: «Ковальский и его товарищи, студенты Новороссийского университета, оказавшие при аресте вооруженное сопротивление жандармам и за это приговоренные военным судом к смертной казни, вчера повешены. Войска с музыкой прошли по их могилам...»
Он пробежал извещение раз и еще раз, зачем-то посмотрел название газеты, еще раз взглянул на хронику и заторопился.
— Куда же ты? — удивилась Фанни.
— Прочти и все поймешь. Ковальский повешен. Мезенцев, видимо, и ездил туда. Прощай... — Подошел, наспех поцеловал ее в лоб, — Прощай. Впрочем, нет... вечером увидимся у Малиновской.
Быстро вышел, оставив всех в недоумении.
Теперь решено. Завтра. Завтра или никогда. Мезенцев или он. Иного исхода не будет. Надо немедля найти Адриана и Баранникова, Пойдем втроем. Точнее, пойдет он один, а те будут прикрывать. Предупредить Дворника или не надо?.. Во всяком случае, он, Сергей, этого делать не станет. Главное — собрать друзей.
Вскочив в первую попавшуюся бричку, Сергей помчался к Малиновской: там Коленкина, она знает квартиры товарищей...
В тот же вечер все встретились. Пришла Фанни. Собравшиеся понимали, что теперь уже никто не повлияет на Кравчинского. Значит, надо сделать все возможное, чтобы помочь ему.
— Сергей, — отозвался Баранников, — а может быть... передашь его мне? Я с ним расправлюсь. Для меня жандарма чикнуть — все равно что капусту покрошить. Разреши.
— Нет, — резко возразил Кравчинский. — И вообще не надо так много говорить об этом. Никаких отступлений — завтра в девять. До свидания. — Он быстро направился к двери.
Товарищи разошлись.
Фанни молча шла рядом с Сергеем. Он бережно взял ее за локоть и тихо сказал:
— Иди домой, Фанни. Я провожу тебя, но сегодня побудь без меня. И никогда не кори меня... в случае чего. Береги себя во имя нашей дружбы...
Проводив Фанни, Сергей сел в бричку и долго ездил вечерними улицами города.
Среднего роста молодой человек в очках, светлом пальто и такого же цвета шляпе стремительно вышел из ворот дома Кочкурова, что на углу Михайловской площади и Большой Итальянской улицы, мимо которого как раз возвращался из часовни генерал Мезенцев, поравнялся с ним и, выхватив кинжал, молниеносно всадил его в грудь начальника Третьего отделения.
Преступнику удалось бежать на кабриолете, а генерал в тот же вечер скончался.
Так официально сообщалось о событии, происшедшем 4 августа 1878 года в Петербурге, утром, на глазах у прохожих. Говорилось также, что полковнику Макарову, сопровождавшему Мезенцева, удалось догнать убийцу и чуть было не схватить его, но другой субъект, видимо следивший за всем этим, выстрелил в полковника, однако промахнулся. Затем оба заговорщика вскочили в ожидавший их экипаж и помчались вдоль Большой Итальянской. Успели лишь заметить, что экипаж имел хороший вид, был запряжен темно-гнедым жеребцом, а правил им черноусый детина в армяке темно-синего цвета.
Относительно потерпевшего сообщалось, что он упал окровавленный, но никто из прохожих не решался приблизиться к нему, пока не подошел полковник; он остановил извозчика, усадил Мезенцева и повез домой...
