В июне 1967 года в результате интриги, затеянной тогдашним ректором Рязанского мединститута, крупнейшего ученого этого вуза министерство не утвердило в должности заведующего кафедрой, несмотря на то, что ученый совет избрал его. В этой ситуации Л. Н. Карлик был искренне благодарен Я. Д. Гродзенскому, оказавшему ему моральную поддержку: «Дело не в том, что я обязательно хочу быть в вузе, но форма же и содержание отказа вполне в духе этих мерзавцев. Когда меня изгнали в марте 1953 г., то даже антисемитские погромщики того времени указывали “причину” – КЗОТ, параграф 47 “в” (по непригодности). Теперь же, спустя 15 лет, это, оказывается, можно делать даже без указания какой-либо причины… Я очень тронут Вашим письмом, я знаю и чувствую Вашу постоянную сердечную готовность помочь».
Когда издали книгу отца «Стойкость», то он направил книгу с надписью: «Вечно юному Льву Наумовичу Карлику, дарящему духовное богатство и радость».
В связи с планировавшимся в конце 1970 года обменом рязанской жилплощади и окончательным переездом Якова Давидовича в Москву Лев Наумович писал 24 июля 1970 года: «Я хорошо понимаю, что с осени Рязань останется для Вас лишь областью временами возникающих воспоминаний, и грустновато сознавать, что Вас смогу лишь редко видеть и общаться». Жизнь распорядилась иначе…
…Осенью 1970 года отец чувствовал себя неважно, участились боли в сердце. В ноябре поехал в Рязань. 3 декабря произошел очень болезненный сердечный приступ. Скорая помощь предположила инфаркт и предложила госпитализацию. Отец дал расписку об отказе и решил лечиться дома. Строгий постельный режим мать, ставшая круглосуточной сиделкой, могла ему гарантировать, насчет полного покоя… не знаю.
Я сохранил в семейном архиве дневник, который вела мама, ежедневно записывая все нюансы самочувствия отца. Смотрю на эти бумаги и переживаю, словно это произошло только что. По дневнику болезни, который аккуратно вела Нина Евгеньевна, видно, что во второй половине декабря состояние стабилизировалось.
Б. Ф. Ливчак, спустя много лет, 23 июня 1993 года вспоминал о встрече Нового 1971 года: «Самый запечатленный, до мелочей незабываемый, был встреченный мною в Рязани у Нины и Яши. Остановившись в гостинице, я не решался под ночь побеспокоить Яшу, даже позвонить ему (как-то Нина меня предупредила, что звонок может его взволновать). Но не выдержал и часам к 12 ночи пошел на разведку, посмотреть, не горит ли огонь и, может, в кухне или прихожей повидать Нину.
Как я был счастлив, когда застал Яшу сидевшим на кровати, встречавшим с Ниной начало этого года, давшего ему, как оказалось, всего лишь 20 дней жизни… Из всех вспомнившихся новогодий моей жизни самый теплый, самый радостный был у выздоравливавшего, казалось, Яши, в вашей уютной рязанской комнатке. Я его помню во всем сказанном нами тогда, во всем передуманном».
После такой радостной встречи Нового года с лучшим другом дело, казалось, пошло на поправку, 3 января первый раз встал, несколько дней делал по несколько шагов в день. Затем с 8 по 11 января писал письма. Их за декабрь накопилось много, а он никогда ни одно не оставлял без ответа. 12 января случился сильнейший сердечный приступ, и затем они повторялись ежедневно и особенно мучительными были в течение ночи.
Последняя запись в мамином дневнике сделана в полдень 21 января. А ранним утром 22-го скорая помощь уже без всяких разговоров забрала Якова Давидовича в больницу, установив обширный инфаркт. В приемном покое известный в Рязани терапевт Г. Натанзон лишь развел руками со словами: «Будем надеяться на чудо».
Чудеса происходят в сказках да в оторванных от реальности художественных произведениях. В реальности в течение 22 января больному становилось все хуже, самые сильнодействующие лекарства не действовали. Вечером мне была отправлена телеграмма: «Инфаркт второй. Отец больнице. Состояние очень тяжелое. Мама».
Я получил сообщение ближе к ночи, произнес «это – конец» и рванул на Казанский вокзал. Билетов на Рязань не было. В полночь отправлялся поезд Москва – Ташкент. Проводник узбек, получив наличными двукратную стоимость билета и увидев телеграмму, впустил меня в служебное купе. В три часа ночи прибыли на станцию «Рязань-2», и через спящий город, чередуя бег трусцой с быстрым шагом, я как мог скоро добрался до больницы № 4 в противоположном конце Рязани. Ночной дежурный спросил: «Что в такую пору?», «Как фамилия больного?», и, получив ответ, опустил глаза.
Возле палаты интенсивной терапии встретил соседа – артиста Игоря Шумана, который был наигранно оптимистичен, и дежурного врача, который сказал только: «После такого обширного инфаркта шансов на восстановление мало».