Окончательно освободившись, из ссылки он приехал на постоянное жительство к жене и сыну в Рязань. Я тогда был учеником четвертого класса, и оказалось, что отец моего одноклассника Миши Ермолаева учился вместе с Яковом Гродзенским в техникуме. Позднее Алексей Ермолаев заявил, что ему «надоело служить начальству – буду служить Богу», – стал священником. Насколько помню, бедного Мишу разбирали на классном собрании, но начиналась хрущевская оттепель и серьезных мер не принимали. Мне же запомнилось, что, став служителем культа, «отец Алексий» предлагал моему отцу в знак особого расположения покрестить его.
Яков Давидович Гродзенский был, безусловно, атеистом, но отнюдь не «воинствующим». Об отношении отца к религии говорит такой факт. Знакомые выразили ему недоумение, что в нашей комнате на видном месте стоит икона Спасителя:
– Ну как можно, мы не понимаем Нину Евгеньевну с ее умом, а вы-то как это терпите?!
Ответ на это был примерно такой:
– Многие держит дома портреты Ленина и Сталина, деятелей, появившихся несколько десятилетий назад, а Иисусу Христу поклоняются почти две тысячи лет.
Моему отцу, когда он обосновался в Рязани, не было пятидесяти, таким образом, до пенсионного возраста – 60 лет было еще далековато, а с устройством на работу возникли трудности. Философ с дипломом Московского университета, преподаватель диамата никому был не нужен – за те двадцать лет, что отец провел в тюрьмах и ссылках, выросло новое поколение, лучше ориентировавшееся в наступившей после смерти Сталина ситуации в гуманитарных науках.
Да он бы и сам теперь, наверное, не пошел преподавать марксизм-ленинизм. Но по характеру своему и складу ума он и после ссылок и тюрем оставался ярко выраженным гуманитарием. Заметил, что отец не без интереса относился к тому, как нам преподают в вузе общественные науки, прежде всего философию. Иногда находил в учебниках неточности, с которыми мои педагоги соглашались. Вообще, во многом благодаря ему я в Рязанском радиотехническом институте просто блистал по всем общественным наукам. Но, консультируя меня по гуманитарным дисциплинам, он почти всегда, комментируя основы марксизма-ленинизма, приговаривал: «все это чепуха, но надо говорить так».
В середине 1950-х годов в старших классах общеобразовательной школы предполагалось ввести латинский язык. Если бы этот проект был реализован, то с преподавателями латыни могли возникнуть проблемы, потому что педагогические вузы их не готовили. Учителей этого «мертвого языка» пришлось бы искать среди представителей других профессий, которые по долгу службы должны основы латыни знать, например, медиков, фармакологов, биологов, химиков, юристов, филологов.
И мой отец намеревался стать школьным учителем. Его знания латыни ограничивались четырьмя классами классической гимназии, поэтому вновь он решил действовать по принципу: если хочешь изучить какую-либо науку, иди ее преподавать. Дома сохранился учебник латинского языка для средней школы, который отец тогда приобрел и принялся усиленно штудировать[42]. В этом ему активно помогала жена – врач, знавшая латынь в объеме медицинского вуза. Директор школы, в которой я учился, Г. Г. Матвеев готов был принять моего отца на должность учителя, но почему-то этот проект не был осуществлен.
В Воркуте Яков Давидович приобрел специальность шахтного геолога, но в Рязани уголь никогда не добывался, да и при одном воспоминании о работе в Воркутлаге могли возникнуть одновременно идиосинкразия и аллергия. В конце концов, удалось устроиться инженером в трест Промбурвод, в марте 1955 года его перевели на должность прораба, а в июле повысили до старшего прораба участка. С обязанностями руководителя среднего звена бывший философ, бывший преподаватель, бывший шахтер справлялся неплохо, но подлинным счастьем было назначение ему пенсии с учетом подземного стажа. Последняя запись в его трудовой книжке сделана 31 мая 1957 года: «Освобожден от занимаемой должности в связи с переходом на пенсию».
Реабилитированный имел право на жилплощадь в том регионе, где был незаконно репрессирован. После получения комнаты в Москве Яков Давидович Гродзенский жил на два дома. Одним из его добрых московских друзей в это время стал еще один ветеран ГУЛАГа И. И. Эрман, умерший, как и отец, в январе 1971 года. Ему и его жене отец преподнес свою книгу с надписью: «Добрейшим Рашель Израилевне и Иосифу Ильичу Эрман с надеждой на их стойкость в чтении “Стойкости”. 14.8.1970».