Понимаю, такие меры воспитания были вызваны двумя причинами. Во-первых, пройдя тяжелейшую школу жизни, он опасался, что его чересчур домашний сын, воспитанный в тепличных условиях, не выдержит при первом же столкновении с суровой действительностью. «Ты погибнешь!» – всегда восклицал он, если я, например, делал что-то, по его мнению, слишком медленно. Во-вторых, не имея возможности реализовать свои способности, а я уверен, что он был человеком большого таланта, отец надеялся увидеть реализацию их в своем единственном позднем ребенке.
Причем, каким образом я должен «реализовываться», он решал за меня. В детстве я увлекался театром, самое большое удовольствие в школьной художественной самодеятельности – это участие в постановках. Решил записаться в драматической кружок Дома пионеров.
«Что?!! Это еще зачем??! Возомнил себя артистом! А ты знаешь, сколько артистов сидят без работы?»
Поток бранных слов с целью как можно больнее уколоть, унизить с трудом удалось унять. На драмкружке была поставлена жирная точка. При этом он наверняка помнил, что в юности сам увлекался театром и собирался даже заниматься в драматической студии профессионально.
Скрепя сердце, с рядом оговорок («до первой тройки в школе», «чтобы не чаще двух раз в неделю» и т. п.) разрешил записаться в шахматный кружок, но занятия в нем были непрерывным «хождением по мукам». Любая неприятность дома или в школе, и я… пропускаю кружок, подвожу товарищей, на следующем занятии выслушиваю мораль от руководителя кружка… А ведь именно в разнообразной шахматной деятельности я смог в полной мере реализоваться.
Еще одна «проблема» – источник беспрестанных трений с отцом – это мой выбор приятелей. Мне кажется очевидным, что в детстве дружба основывается, прежде всего, на пространственной близости. В нашем доме жило шесть семей и ни одного ребенка, близкого мне по возрасту. Но к одним соседям постоянно наведывался Вова Лебедев, который был на полтора года моложе меня, к другим – его ровесник Вова Зотов. Двумя Вовами вынужденно и ограничивался мой круг общения в предшкольном и младшем школьном возрасте.
Буквально всякий раз, когда я собирался к соседям для детских игр, то слышал от родителя: «Почему тебя все время тянет к тем, кто моложе тебя?! Может быть, ты просто отстаешь в развитии?» Никакие доводы на философа с университетским образованием и знатока человеческой психологии в данном случае не производили впечатления.
Конечно, отец определял, в какой вуз мне поступать после школы. Он хотел, чтобы я шел в медицинский. Очень нужная профессия в любой жизненной ситуации, особенно это чувствуется в заключении. Он с философским образованием много хлебнул горя из-за своей гуманитарной профессии. Вот что он пишет по этому поводу в своем «Дневнике»: «Инженеру и вообще имеющему твердую специальность легче, чем нам историкам, филологам, философам, экономистам, юристам и вообще «болтологам», как иногда зовут нас незадачливые студенты, признающие только точное знание. Для них гуманитарные науки – потолок недосягаемый. Смешно и жалко смотреть на них порой, когда они беспомощно лепечут, запутавшись в трех соснах диалектики. Но смеяться, кажется, будут они над нами. Ну куда я денусь со своим диаматом?»
Приведу рассуждения А. И. Солженицына из «Архипелага ГУЛАГ»: «Архипелаг – это мир без дипломов, мир, где аттестуются саморассказом. Зэку не положено иметь никаких документов, в том числе и об образовании. Приезжая на новый лагпункт, ты изобретаешь: за кого бы себя выдать? В лагере выгодно быть фельдшером, парикмахером, баянистом, – я не смею перечислять выше. Не пропадешь, если ты жестянщик, стекольщик, автомеханик. Но горе тебе, если ты генетик или не дай Бог философ, если ты языковед или искусствовед – ты погиб! Ты дашь дубаря на общих работах через две недели.
Не раз мечтал я объявить себя фельдшером. Сколько литераторов, сколько филологов спаслось на Архипелаге этой стезей! Но каждый раз я не решался – не из-за внешнего даже экзамена (зная медицину в пределах грамотного человека да еще по верхам латынь, как-нибудь бы я раскинул чернуху), а страшно было представить, как уколы делать, не умея. Если б оставались в медицине только порошки, микстуры, компрессы да банки, – я бы решился»[48].
Но я не представлял себе, как буду работать врачом, если с детства боюсь людей в белых халатах, при виде крови мне становится не по себе, а делать, например, укол мне тяжело, из-за того, что причиняю боль другому. В то же время я не имел ответа на вопрос, который задают всем детям с раннего детства: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Впервые я услышал этот вопрос лет в пять, всю жизнь задавал его сам себе, но и теперь не знаю ответ.