Я должен продолжать работу. Начну готовиться к новой теме – «классы и классовая борьба». Пересмотрел 5–6 учебников по диамату и истмату для вузов и техникумов. Не удовлетворяют они меня – написано сухо, оторвано от жизни. Приведу примеры из нашей действительности. Так будет живее и интереснее.
До начала занятий оставалось не менее пятнадцати минут, и я не спеша направился к учительской. В коридоре мне встретилась группа учеников. Они почтительно расступились, уступая дорогу, и нестройными возгласами приветствовали меня:
– Здравствуйте, Василий Мефодьевич! Василию Мефодьевичу почет!
Мне почудились фамильярные нотки. Нет строгости у меня. А нужна ли она? Ребята ведут себя со мной на равных. В учительской на длинном столе, покрытым зеленым сукном, лежали классные журналы, я начал было отыскивать нужный мне, но взгляд упал на лист бумаги, на котором чертежным шрифтом было написано: «Товарищ Доброделов, вам надлежит явиться в учебную часть», чуть ниже – «немедленно». Что за спешка? Проведу урок, потом уж зайду, подумал я и направился к своей аудитории, но ко мне подбежал подвижной староста класса Веселов и протянул руку к классному журналу, тревожно произнося:
– А ваши занятия временно отменили… не знаю даже почему… Вместо вас будет черчение… скучища, – протянул Веселов, делая ударение на «и». Пришлось пойти к завучу.
В кабинете против обыкновения было тихо и кроме завуча – никого. Он сидел за письменным столом, подпирая кулаками виски, сосредоточенно смотрел в разложенный перед ним скоросшиватель.
Мы оба молчали. Я нарочито громко откашлялся, переминаясь с ноги на ногу. Завуч не менял позы. Я начинал нервничать и охрипшим от волнения голосом сказал:
– Здравствуй, – поняв, что надо переходить на официальный тон, повторил: – Здравствуйте.
Завуч продолжал сидеть как истукан. Тогда я решил идти напролом, без всяких околичностей, напрямик:
– Зачем вызвал? Почему отменил мои занятия по диамату?
Завуч поднял голову и, глядя не на меня, а куда-то вдаль, через мое плечо, вполне официально, голосом, словно доносившимся из загробного царства, заявил:
– Вы уволены.
– Почему, за что, на каком основании? – захлебываясь от возмущения, произносил я.
Завуч молчал.
– Хочу знать причину моего увольнения, – настаивал я.
– С райкомом согласовано. «Мы должны быть бдительными и не доверим троцкистам марксистско-ленинское воспитание молодежи», – последние слова завуч произнес на выдохе.
– Но я же не троцкист. Не приклеивайте мне ярлыка.
Завуч вновь подпер кулаками виски и уставился в раскрытый скоросшиватель, давая понять, что говорить больше не о чем.
Я вышел из кабинета. В коридоре стоял шум. Веселов, смеясь и размахивая руками, будто угрожая кому-то, спорил с невысоким парнишкой, а он, увидев меня, сорвавшись с места и преградив мне путь, возбужденно спросил:
– А как на практике доказать, что параллельные прямые пересекаются в бесконечном пространстве – ведь они…
Он, видимо, хотел продолжить вопрос, но я прервал:
– Сейчас не время. На занятиях разберемся.
Домой пришел умученный и разбитый. Словно меня колотили.
Ночь была тревожной, не спалось. Даже не знаю, отчего. Беспокоиться мне нечего. Уверен, что меня восстановят на работе. Это наш завуч перестарался. Службист. Он хочет показать свою бдительность, а отыграться у нас в техникуме не на ком. Вот и нацелился на меня. Я недавно услышал, а быть может, прочел в газете: такого же, вроде нашего завуча, назвали перестраховщиком. Именно – перестраховщик. Раньше, по-моему, не употреблялось это меткое словцо.
Обжалую несправедливые действия перестраховщика. Дойду до ЦК партии и до самого товарища Сталина, если потребуется. За такую перестраховку, за безобразное отношение к человеку завучу могут и выговор залепить. Но я уж слишком далеко зашел в своих размышлениях. Главное – райком восстановит меня на работе.
Решил зайти в техникум. Подгадал так, чтобы не очутиться там в перемену. Педагоги начали бы задавать мне недоуменные вопросы, но самое неприятное – это встреча с ребятами. Представляю, они окружат меня и толпой потянутся за мной. Они любят меня и мои занятия. Это не совсем скромное признание. Но ведь я никому, даже Жене2 об этом не говорил. А разве наедине с самим собой нельзя подумать о том, что верно. Начнут расспрашивать – отчего да почему. Конечно, скажут: «Ой, как плохо, что вас не будет…» и прочее. Нехорошо!
Я поднялся на второй этаж ровно через пять минут после звонка на урок. В коридоре было тихо и пусто. Стараясь ни с кем не столкнуться, я направился к доске приказов. На клочке бумаги напечатано: «Преподавателя диамата Доброделова В. М. отстранить от работы с сего числа». Удивительный приказ. Ни причины увольнения, никаких мотивов. Тем лучше для меня, как пришел, я быстро спустился вниз и довольный тем, что никто меня не заметил, направился домой.
Женя дома рассказала, что несколько дней назад у них арестовали врача. Говорит, был хороший человек, скромный и деятельный.