– Это ничего не значит, – возразил я, – при всех своих
Говоря это, я почувствовал что-то неприятное. При этом, будучи не в силах отделаться от волнующих меня мыслей, подумал, а приказ, конечно, завуч написал глупо. После обеда направился в райком.
В приемной секретаря райкома было пусто. Видно, партийные чиновники задерживались с обеда. Испытывая легкую досаду, я уже собирался выйти, но тут появился человек в сапогах с утиным носом, в защитной гимнастерке и галифе. Смотрел он уверенно и твердо.
Решив, что это и есть секретарь, я обратился к нему с жалобой. Он прервал меня. Оказывается, это не его вопрос, а мне следует обратиться к инструктору Артюхову завтра, т. к. сегодня пленум райкома и инструкторам не до этого. Ну что ж, завтра так завтра.
Был у Артюхова, рассказал ему все, как было. Он внимательно выслушал меня, попросил написать заявление и зайти завтра. Ну что ж, завтра так завтра.
Еще не было и девяти утра, а я уже стоял возле кабинета Артюхова. Мне не хотелось обращаться к нему первым, и я старался попасть ему на глаза, чтобы он, увидев меня, сам завел со мной разговор.
Я не сомневаюсь: директор техникума и в первую голову завуч получат нахлобучку, а меня восстановят на работе. Не очень-то им удобно будет передо мной. Право же, хорошее словцо, пущенное в оборот: «перестраховщик». А от чего перестраховывается завуч, не пойму.
Тем временем Артюхов несколько раз проходил мимо, мне казалось, что он делает вид, будто не замечает меня. А может быть, и впрямь он не замечал, и мне только казалось это. Я, кажется, становлюсь мнительным и подозрительным. Однако Артюхов так и не подошел. Пришлось мне самому обратиться к нему.
Он зажмурил глаза, наморщил лоб, будто вспоминая обо мне. А ведь я был у него только вчера. Не мог же он забыть. Вдруг он произнес командным тоном:
– Зайди послезавтра, – и, желая показать, что говорить не о чем, быстро удалился походкой, как будто ему приспичило в туалет.
Конечно, дело мое – для них мелочь. Ну что ж, доживу до послезавтра.
Я не работаю уже целую неделю. С утра собрался было к Артюхову, но сообразил, что сегодня воскресенье. Артюхов, вероятно, ошибся, назначив мне на выходной. Зайду завтра. Или лучше послезавтра: понедельник – тяжелый день.
Еще чего не хватало. Я, кажется, становлюсь не только мнительным, но и суеверным. Не хотелось терять в тревожном безделье день, а вчера не пошел в райком – понедельник! Вот так материалист, вот так диалектик и атеист! Но сегодня с утра без четверти девять я маячил там в коридоре.
В начале десятого на горизонте показался сам Артюхов. Он не спеша, вразвалочку прошел с десяток шагов, но, издалека заметив меня ускорил шаг, заторопился. Я поклонился ему, ожидая приглашения в кабинет. Но он быстро пробежал к себе и как-то неопределенно мотнул головой. Не поймешь, то ли это было приветствие, то ли знак, дескать, уходи, надоел ты мне.
Я продолжал стоять в коридоре. Все надеялся, вот-вот откроется дверь, и Артюхов кликнет меня. Он же знает, что я жду.
К нему вбежала девица, постриженная под мальчика, в зеленой юнгштурмовке3, подпоясанной офицерским ремнем. На груди значок с тремя буквами – КИМ4. Она долго не выходила, а когда я, расхаживая по коридору, поравнялся с дверью, то услышал хохот, рвавшийся наружу сквозь обитую дверь. Весело им. Наверное, ржут над анекдотом, а я тут околачивайся без дела.
Прошло не менее 15 минут. В кабинет к Артюхову уверенным шагом прошел молодой парень в желтом, наверное, жеребячьем, полушубке с увесистым портфелем в руках. Меня не пропустили в верхней одежде, а на его полушубке еще и снег не оттаял. Значит, и для гардеробщиков не все равны. А уж Артюхов и вовсе делит всех по сортам.
Хохотунья выпорхнула и, беззаботно пробежав по коридору, скрылась за дальней дверью. Прошло еще некоторое время. У Грибоедова сказано: «Счастливые часов не наблюдают». Зато для несчастливых часы иногда кажутся вечностью.
Я зря заговорил о несчастливых. У меня вышла небольшая размолвка с начальством. Еще несколько дней, и мои дела наладятся, а я уже о несчастливых заговорил.
В кабинет к Артюхову входили и выходили оттуда. Ясно было, что Артюхов не позовет меня. Я осторожно постучал в дверную дерматиновую обивку и настороженно прислушался: тихо. Тогда я чуть сильнее стукнул по деревянной планке.
– Войдите, – услышал я недовольный голос.