Писать не могу. Не могу читать. А ведь больше и делать мне нечего. Смешно. В газетах и на улицах объявления – нужны работники. Особенно квалифицированные, преподаватели истмата – нарасхват. Я – безработный. Обидно это и противоестественно – одинокий безработный в годы пятилеток. Впрочем, я не совсем одинок. Максимов, Введенский, Стороженко очутились в моем положении. Мне от этого не легче. Смерть и на миру не красна. Она всегда черна. А уж таким безработным, как я, лучше оставаться в полном одиночестве и не иметь товарищей по несчастию, они, к сожалению, появляются. Меня не тревожит страх за свою судьбу, но удивляет странность положения. Не могу я его понять.
Мое вынужденное безделье может стать затяжным. Думай или не думай, все равно пока ничего не поймешь. Не думать не могу. Не хочется оставаться наедине с самим собой. Очень много брожу по шумным московским улицам. На фасаде детского театра появилась трогательная картина: доверчивые руки ребенка крепко обхватили шею нежно улыбающегося Сталина.
А знает ли он о таких, как я, Максимов, Введенский, Стороженко? Наверное, нет. Уволили с работы, не дали даже толкового объяснения. Да и какое объяснение может быть. Беззаконие перестраховщиков.
И из ЦК долго не отвечают. Быть может, все не так просто, как кажется. Говорят, что застрелился Ломинадзе6, крупный был партийный работник. Зря только он не написал Сталину о несправедливостях, творимых с теми, кто однажды колебнулся или ошибся восемь – десять лет назад. К его словам прислушались бы.
Встретил старого знакомого, Николая Ивановича Рыжова, кадрового рабочего, старого партийца. Мы с ним знакомы давно. Помню, с каким вниманием и, кажется, интересом он слушал мои лекции по философии в вечернем техникуме.
Мне показалось, что смотрит он на меня настороженно, с испугом и некоторым сожалением, но сочувственно. Он пригласил меня зайти к нему на работу. Мы поднялись на третий этаж, прошли длинным коридором и остановились у дверей. На бархатно-черном стекле золотыми буквами написано: «Заместитель управляющего резинтрестом Рыжов Н. И.»
– Ты не беспокойся, все уладится, – неуверенно сказал он. – Работать тебе, конечно, надо. Нашей экспериментальной станции требуется экономист. Справишься. Я дам тебе направление для переговоров к ее начальнику Ратанову. Только не говори, что мы знакомы с тобой. Оправдываясь, добавил:
– Всякое может быть. Ну их, к лешему.
Несколько минут помолчали. Я понял, что надо уходить. Когда я открыл дверь, Рыжов, понизив голос, сказал:
– По телефону расскажешь о переговорах с Ратановым.
Возвращался с легким чувством. Намечалась работа, а с ней ожидать ответа из ЦК легче. Жизнь сразу посветлела. Сумрачные коридоры показались мне повеселевшими, а чуждые люди, сновавшие туда и сюда, стали симпатичными.
Встал пораньше, чтобы к восьми утра быть на экспериментальной станции. Опоздаешь на несколько минут, начальник уйдет. Жди и лови его потом весь день. С лязгом и звоном промчал меня трамвай по узкой Мясницкой, через просторную Лубянскую площадь, Воздвиженку и шумный Арбат.
Я подошел к пятиэтажному «небоскребу», прошел во двор. Нужной вывески нет. Еще рано и спросить некого. Наконец, появилась старушка с пустым бидоном в руке.
– Вы кого ищете, молодой человек? – участливо обратилась она ко мне.
Я сказал.
– Почитай, третий десяток живу здесь, а никакой такой станции и слыхом не слыхивала. Пройди, голубчик, на задний двор. Там надысь какие-то мужики резиновые колеса укладывали. Спроси-ка их, может, они про ту станцию знают.
Высокий парень подкатывал баллоны к полуразвалившемуся одноэтажному каменному дому. Когда-то здесь была, наверное, барская конюшня.
– Она самая и есть станция, – оглядывая резиновый штабель, сказал парень.
В помещении, притоптывая ногами, обутыми в резиновые боты, возилась с бумагами секретарша возле своего «Ундервуда». Она указала мне на единственную дверь, ведущую в соседнюю комнату. Я постучал. Ответа не последовало. Постучал еще раз.
– Входите, чего там еще.
– Товарищ Ратанов, я к Вам от Рыжова.
Прочел записку. Посмотрел на меня. Еще раз глянул в записку и еще раз на меня.
– Что это вы с университетским, да еще философским образованием и к нам в экономисты? Окладик у нас маленький – 200 рублей хоть и значится, – экономист, а работа простая, канцелярская. Тут любая девчонка с семилеткой справится. Не подойдет вам такая работа.
– Но я согласен, и я сам знаю, что подойдет, а что нет.
– Совестно держать вас на такой должности.
– Вы напрасно беспокоитесь. Пусть будет совестно мне, а не вам. Все, что нужно, сделаю точно и аккуратно.
– Так-то оно так, – пальцами столкнул фуражку с затылка на нос, закрыв глаза. – У нас от каждого по способностям, а вы способны на большее. Гораздо большее.
– И способности пусть не беспокоят вас.
Диалог начал надоедать нам обоим.
– Я поговорю с трестом, а там дадут вам ответ, – заключил Ратанов.
Так я ушел, не договорившись о работе. Не хочет меня принимать. Завтра подожду, а послезавтра позвоню Рыжову. Еще два дня вынужденного безделья.