Совсем уже анекдотом звучит и то, что одна из самых результативных «урановых групп» была создана в почтовом ведомстве. Талантливый инженер-изобретатель барон Манфред фон Арденне, ныне один из уважаемых учёных ГДР, проведал, что у министра почт Онезорге имеются средства на исследовательскую работу, и предложил свою помощь в трате их. Увлекающегося генерал-почтмейстера покорили рассказы Арденне о перспективах ядерных реакций. Онезорге добился в конце 1940 года аудиенции у Гитлера и доложил фюреру о том, что атомная бомба технически осуществима и что он хотел бы её изготовить в своих почтовых учреждениях. Гитлер поднял министра на смех. Гитлер, опьянённый удачами, считал, что решающим фактором успеха является его собственная личность. Гарантией победы должен был служить его полководческий гений, а не какая-то мифическая бомба. И, показывая своим генералам на сконфуженного министра, Гитлер воскликнул:
— Послушайте, господа, это восхитительно! Вы всё ломаете голову, как нам победить в этой войне, а наш почтмейстер приносит готовое простое решение! Ну, не чудо?
Онезорге всё же выделил средства для строительства в частной лаборатории Арденне сложной аппаратуры для ядерных исследований. К Арденне присоединился замечательный физик, австриец Фриц Хоутерманс, человек с глубоким пониманием науки и нелёгкой жизнью. Как и Арденне, он не очень котировался в окружении Гейзенберга, но вряд ли кому-нибудь уступал там по таланту. Встревоженный размахом «почтовиков», сам Вейцзеккер явился к Арденне уговаривать того прекратить поиски путей к созданию бомбы. Это не помешало Хоутермансу сделать самый полный в Германии расчёт атомной бомбы из трансурановых элементов. Однако Хоутерманс не пожелал докладывать начальству о своих работах. Лишь после войны среди секретных «Докладов об изысканиях Почтового ведомства» была обнаружена там и пролежавшая в течение четырёх лет в сейфе интереснейшая статья: «Проблема осуществления ядерных цепных реакций».
Правда, в ответ на визит Вейцзеккера Хоутерманс несколько раз посещал его и Гейзенберга в Физическом институте. И в одной из бесед Хоутерманс признался Вейцзеккеру, что хранит у себя в секрете расчёт атомной бомбы. Вейцзеккер на откровенность ответил откровенностью. Оба физика пришли к выводу, что было бы опасно порождать в правительстве надежды на атомное оружие и что до поры до времени лучше помалкивать о нём, чтобы физиков не заставили немедленно заниматься только ими, поставив неисполнимые сроки, не обвинили потом в саботаже важнейшего задания фюрера.
На беседе лежит отпечаток осторожной дипломатичности, характерной больше для Вейцзеккера, чем для Хоутерманса, человека левых политических взглядов. В государственные институты Хоутерманса не пускали, потому что гестапо подозревало его в сочувствии коммунизму и тем самым в активной ненависти к нацистам. Юнг, написавший прекрасную книгу о западных первооткрывателях ядерной энергии, приводит следующее категорическое высказывание Хоутерманса:
«Каждый порядочный человек, столкнувшийся с режимом диктатуры, должен иметь мужество совершить государственную измену».
Ни один из физиков гитлеровской Германии, кроме, может быть, Розбауда, не шёл, однако, так далеко, чтоб вступить в прямой конфликт с властью.
И когда сейчас присматриваешься к лоскутной картине деятельности самостоятельных «урановых групп» в Германии, то никак не отделаться от впечатления, что если бы все эти незаурядные учёные объединили в одном усилии свои знания, талант и научное мастерство, то поиски их могли завершиться только успехом. Но суть-то в том, что такое объединение противоречило бы духу «арийской физики», порождавшему в каждой отрасли своих «фюреров». Кто-то должен был бы отказаться от своей «руководящей» роли в пользу другого, а это означало бы не только потерю самостоятельности, но и потерю «лица» — пойти на такую жертву мало кто был способен. Дух дружеского сотрудничества, и прежде не особенно развитый в Германии, был заменён духом субординации, а это порождало борьбу за власть.
Меньше всего мог Гейзенберг поколебать своё положение «фюрера» германской физики признанием того, что Хартек или Дибнер больше него преуспели в экспериментах, а Хоутерманс — в расчётах: впереди мог быть только он. Он был непогрешим и категоричен. Он командовал, а не советовался. И если такого положения можно было добиться, лишь умаляя труды соперников, великий учёный, ставший «фюрером» ядерных исследований, не останавливался и перед этим.
Только проникнув в тёмные взаимные свары, в тяжкую удушливость германской научной атмосферы тех лет, можно правильно оценить причины неудачи немецких физиков...
И, быть может, самым выразительным примером отравившего немецких физиков духа подчинения взамен размышления является ошибка Вальтера Боте с замедлителями нейтронов — ошибка, ставшая в полном смысле роковой для немецких урановых исследований.
