«Если удастся сложить уран-235 в единый кусок, достаточно большой для того, чтобы количество нейтронов, улетающих вовне через его поверхность, оказалось значительно меньше числа нейтронов, размножающихся в толще куска, количество последних чрезвычайно возрастает за очень короткое время. И тогда вся энергия расщепления урана, равная 15 миллионам миллионов больших калорий на тонну, высвободится за малую долю секунды. Поэтому-то уран-235 и должен оказаться взрывчатым веществом невообразимой силы».
После такого авторитетного заявления власти подбросили ассигнований, дополнительно освободили молодых физиков от службы в армии.
В Берлине 4 июня 1942 года созывается новое совещание по урановым делам, и на этот раз присутствуют важные лица: сам министр вооружения Альберт Шпеер, заместитель Геринга фельдмаршал Мильх, генералы Фромм, Лееб, адмирал Витцель. И перед ними первый физик Германии без обиняков рассказывает, как изготовить атомную бомбу, употребляя именно такую формулу — атомная бомба.
Короткая, очень чёткая, очень ясная, как и всё, что говорит Гейзенберг, лекция производит огромное впечатление. Со всех сторон сыплются вопросы.
— Скажите, профессор, каков будет примерный размер бомбы, способной уничтожить миллионный город? — деловито интересуется фельдмаршал Мильх.— Дело в том, что в отместку за бомбардировку Кёльна неплохо было бы стереть с лица земли Лондон. Одно меня тревожит — сможет ли наш бомбардировщик поднять громоздкую бомбу?
— Она будет не больше ананаса,— отвечает Гейзенберг и для наглядности показывает руками крохотные размеры ужасной бомбы.
Эти слова и жест вызывают восторженный и тревожный ропот в зале. Мильх спрашивает дальше:
— А наши враги тоже работают над таким страшилищем, профессор?
— Конечно,— отвечает Гейзенберг.— Но они, естественно, отстают от нас. Они сосредоточили усилия на урановой машине, производящей энергию. И не подлежит сомнению, что они вскоре создадут такую машину. А после того, года через два, они сделают свою первую бомбу.
— Ну, до этого мы разобьём их всех наголову,— успокаивается Мильх.— Теперь скажите, профессор, когда Германия сможет получить обещанное вами новое оружие?
Гейзенберга охватывает страх. Только что он стремился привлечь военных к атомному оружию, теперь он старается отвлечь их от него. Он, вероятно, втайне уже жалеет, что так живописал атомные разрушения. «Нужно учесть ограниченность экономических возможностей Германии... До сих пор не найдено эффективных способов разделения изотопов урана. Первоочередная задача, собственно, не атомная бомба, а урановая энергия, за бомбу можно приняться лишь после пуска реактора. А создание самоподдерживающей реакции упирается в проблему чистого металлического урана и особенно тяжёлой воды. Нет, нет, о бомбе в ближайшие месяцы и думать нечего, атомная бомба потребует для своего изготовления годы!»
И лишь когда вызванное им воодушевление сменяется разочарованием, взволнованный Гейзенберг переводит дух. Ему кажется, что он достиг успеха. Он и поманил важных господ сиянием перьев далёкой жар-птицы, и ловко увильнул от необходимости тут же подать её зажаренной на блюде. Он блестяще, одним ударом ноги, опрокинул созданный им же воздушный замок. Нет, им не удастся обязать его суровым приказом фюрера изготовить атомную бомбу к концу года, такого-то числа, такого-то месяца, и доставить её на аэродром в такой-то час!
А важные господа увидели в великолепной лекции профессора лишь увлекательную фантазию. Ах, до чего же прославленные учёные сродни барону Мюнхгаузену — тот также был наделён изрядной долей воображения! Как вдохновенно расписывал нобелевский лауреат военные выгоды своего уранового чудовища! А когда его припёрли к стенке точными вопросами — как, где, когда, сколько? — он заюлил. Практически важного от его работ не ждать!
После совещания Гейзенберг за ужином оказался рядом с Мильхом и, выбрав минуту, когда все были отвлечены разговором, тихо спросил:
— Господин фельдмаршал, я не сомневаюсь, что мы выиграем войну. Мой вопрос чисто теоретический: что ожидает немцев, если мы всё же потерпим поражение?
Фельдмаршал ответил с непосредственностью, изобличающей храбрую п прямую натуру:
— В этом случае нам всем лучше всего сразу принять стрихнин!
Ровно через три года Мильх публично признает абсолютное банкротство возглавляемой им германской авиации. Но он не примет стрихнина. Он сделает всё возможное и невозможное, приличное и неприличное, чтобы избежать смерти. Он будет держать ответ на Нюрнбергском процессе, свидетельствуя против своего шефа Геринга. И будет лгать, лицемерить, тупо и глупо отрицать свою причастность к преступлениям режима, будет скорбно плакаться, что его понуждали и принуждали, будет сомневаться в подлинности собственных подписей на приказах. И не будет, вероятно, на всём процессе более жалкой и отвратительной фигуры, чем этот безмерно трусливый фельдмаршал, выглядевший таким бравым воякой на совещаниях...
