Он был известным учёным, этот профессор с типично арийской внешностью — крупный нос над резко очерченными губами, холёные усики, невысокий покатый лоб... И хоть он не был в чести у нацистов, его уважали за границей, считая чем-то вроде старшины немецких экспериментаторов. Именно он с Беккером обнаружили в 1930 году странное бериллиевое излучение под воздействием альфа-лучей, которым заинтересовались супруги Жолио-Кюри и которое привело Чедвика к открытию нейтронов. Правда, у самого Боте не хватило бы фантазии дать столь сногсшибательное толкование своим экспериментам, но он с лихвой заменял недостаток фантазии точностью. Он был по-немецки основателен.
И, появившись после захвата Парижа в Коллеж де Франс, он с пренебрежением осматривал институт. С какими простыми приборами работали французы, какие элементарные собирали схемы опытов! Не удивительно, что они поражали идеями, а не исполнением — на тщательное исполнение их просто бы не хватило. Итак, французы использовали графит в качестве замедлителя? И не получили самоподдерживающейся реакции? Нет, а что другое могли они получить? Разве они попытались заранее определить, годится ли графит в качестве замедлителя? Они без раздумий нагромоздили гору графита, засунули в неё урановые чушки — и не обрели ничего путного! Работа вслепую — вот их опыты!
И, вернувшись в свой Гейдельберг, Боте тщательнейше исследовал движение нейтронов в графите. Он нашёл, что длина пробега нейтрона в графите около 35 сантиметров. Измерения были точные, конечно, но графит, присланный Боте под маркой чистого, видимо, был загрязнён азотом воздуха: поглощение нейтронов оказалось в два раза больше истинной величины. И Боте, забраковав графит, признал, что приемлемым замедлителем может быть только тяжёлая вода.
Почему он сразу уверовал в своё ошибочное измерение? Почему снова и снова не перепроверил себя? Возможно, и потому, что найденный результат был ему приятен. В точности собственных измерений он справедливо не сомневался. А они показывали, что супруги Жолио-Кюри, по существу перехватившие у Боте открытие нейтронов и переадресовавшие это открытие Чедвику, очень неважные экспериментаторы, слава их во многом дутая. Столько усердия затратить на возню с графитом, в то время как заранее можно было установить, что графит не стоит внимания! Нет, что ни говорите, французы, даже талантливые, народ несерьёзный, какая-то в них есть неполноценность!
Встаёт и иной вопрос: почему в других лабораториях не проверили выводов Боте? Почему их приняли без критики? Да потому, что «арийский дух», проникший и в физику, был несовместим с критикой. Дух этот, правда, требовал тщательности, аккуратности, истинно немецкой лощёной точности, но кто посмеет усомниться в экспериментаторском искусстве профессора Боте? Не будет ли кощунством посягать на авторитет столь крупного учёного?
Так получилось, что все свои надежды на создание уранового реактора и на изготовление ядерной бомбы немецкие физики связали с тяжёлой водой в качестве единственного замедлителя нейтронов, наотрез, вглухую забраковав графит, с которым в это же самое время с успехом экспериментировали Ферми и Сциллард в Соединённых Штатах...
И если после войны немецкие физики твердили, что делали всё возможное, чтобы саботировать урановые исследования, то такому утверждению противоречат реальные факты. Не хотел ядерного оружия Макс фон Лауэ, открытый антинацист — но он и не примкнул ни к одной из «урановых групп». Не хотел атомной бомбы Отто Ган — и работал без углубления в опасные проблемы, оставаясь для деятельных членов «Уранового клуба» тем, что называется по-русски «пришей кобыле хвост». Всё сделал, чтобы о его расчётах ядерной бомбы не узнали гитлеровские власти, убеждённый антинацист Фриц Хоутерманс...
Но это не относится к Гейзенбергу.
Гейзенберг и многочисленная группа даровитых физиков, возглавляемая им в Берлине и Лейпциге, работала усердно. И они обижались, что правительство мало уделяет им внимания и средств, стараясь привлечь внимание высшей власти к своим работам.
В Берлине 26 февраля 1942 года состоялась теоретическая конференция, на которую физики пригласили и Руста, и Геринга, и Кейтеля, и Шпеера, и даже Гиммлера с Борманом. И хотя, за единственным исключением министра просвещения Руста, нацистские главари дружно не явились, а прислали лишь своих «представителей», лучшие ядерщики Германии — и Ган, и Гейзенберг, и Боте, и Хартек — популярно познакомили власть в лице Руста со всеми грозными перспективами своих работ. И меньше всего таил секреты Гейзенберг. Он, напротив, старался ошеломить. В отличие от своего друга Вейцзеккера, понимавшего, что история идёт извилисто и завтра, возможно, придётся отвечать по суду за то, за что сегодня выдаются ордена, Гейзенберг пропагандировал атомную бомбу. Он объявил с трибуны, как засвидетельствовали протоколы совещания:
