А после ужина министр вооружения Шпеер захотел осмотреть научные установки Физического института. Они с Гейзен-бергом задержались возле башни высоковольтного ускорителя. Гейзенберг оглянулся. Остальные гости вместе с физиками прошли вперёд. Гейзенберг вполголоса задал Шпееру тот же вопрос. Шпеер повернулся к физику, молча взглянул ему прямо в глаза. Долгий, всё объясняющий взгляд был единственным ответом министра на щекотливый вопрос.
С того, дня Гейзенберг больше не сомневался в конечном поражении Германии, какие бы временные успехи ни одерживала её армия.
Вскоре Мильх одобрил серийное производство управляемых самолётов-снарядов «ФАУ-1», они казались фельдмаршалу более перспективными, чем атомное оружие...
Шпеер выделил учёным дополнительные ассигнования, предопределил производству металлического урана первоочерёдность — и потерял серьёзный интерес к работе физиков. Неискренность Гейзенберга была отлично уловлена министром. И расценил он поведение физика по-своему. Гейзенберг боялся двух вещей: что останется неизвестно потомкам, что он первый — как ему тогда казалось — дал полную теорию атомной бомбы, и что его заставят заняться практическим изготовлением бомбы. Честолюбие боролось в нём со страхом — и побеждали попеременно то страх, то честолюбие. Шпеер расценил честолюбие как фанфаронство, а страх — как разумную осторожность.
23 июня того же года, в первую годовщину войны с Советским Союзом, Альберт Шпеер докладывал Гитлеру о мерах по обеспечению армии вооружением. Среди них были и вопросы атомного оружия, но они теперь представлялись Шпееру такими несущественными, что он поместил их лишь в шестнадцатом пункте доклада и ограничился следующей записью о них в дневнике:
«Коротко доложил фюреру о совещании по поводу расщепления атомов и об оказанном содействии».
Теперь ускорить и поставить на солидную основу немецкие «урановые разработки» мог только крупный успех в исследованиях, то есть реальный пуск «урановой машины», осуществлённая на практике цепная реакция.
Но пуск реактора упирался в получение достаточного количества дефицитнейшей тяжёлой воды, а она по-прежнему производилась только в Норвегии...
Тайный агент в Берлине известил англичан, что опыты Боте показали непригодность графита в качестве замедлителя нейтронов и что немцы отныне ориентируются на одну тяжёлую воду. Другой агент, в Тронгейме, извещал, что немцы захватили завод в Веморке, поставили там вооружённую охрану, окружили завод минными полями и возвели сторожевые вышки с прожекторами. Он же донёс, что в Рьюкан приехали два крупных немецких физика, Хартек и Виртц, специалисты по тяжёлой воде, и обсуждали с главным инженером завода Йомаром Бруном возможность увеличения производства драгоценной жидкости. Вскоре и Брун отправился в Германию, чтобы на месте ознакомиться с лабораторными усовершенствованиями немцев. Вернувшись, Брун со своим помощником Альфом Ларсеном смонтировали у себя немецкую опытную установку и убедились, что она высокопроизводительна. Если бы Бруну удалось внедрить в производственном масштабе немецкие новшества, завод в Веморке, и без того единственный в мире, утроил бы свою производительность.
Данные эти были абсолютно точны, так как ими снабдил тайного агента сам Йомар Брун, не позабывший передать ему и чертежи немецких усовершенствований. И они означали, что электролизный завод, производивший пока около ста килограммов в месяц тяжёлой воды и поставивший Германии до конца 1942 года 800 килограммов её, вполне способен дать те пять тонн тяжёлой воды, которые, как донёс берлинский агент, требует Гейзенберг, чтобы запустить урановый реактор.
Сведения эти были так важны и так тревожны, что в Англию пробрался сам раздобывший их агент из Тронгейма. Здесь он надел британскую военную форму майора разведки и приступил к исполнению новых функций — организации широкой осведомительной и диверсионной сети в Норвегии.
Этим агентом был один из лидеров норвежского Сопротивления, видный физико-химик, друг Бруна, вместе с ним создавший завод высокой концентрации в Веморке, профессор Лейф Тронстад.
Он сразу стал заметной фигурой при норвежском «правительстве в изгнании». И со всей свойственной ему горячностью он убеждал англичан не отмахиваться от секретных донесений Бруна, ибо ошибка может стать непоправимой. Несколько лет назад всю страсть своей души, все силы своего выдающегося ума он посвятил созданию уникального завода, теперь с той же страстью добивался его уничтожения. Он ведал, что творит: и без сообщений оставшегося в Норвегии друга Тронстад понимал, для чего предназначена у немцев тяжёлая вода.
