— Почему же он так всемогущ? — спрашивал Сватов. И сам же отвечал: — Да потому и всемогущ, что живет в определенной системе отношений, повторяю, не им придуманной. Он же не виноват, что его клиенты готовы делать за сосиски то, что они не хотят и не делают ни за должностные оклады, ни за награды, ни за продвижение по службе. Оклады-то они и не суетясь получат, так же как и награды, и повышения.
— Здесь, положим, ты прав, — говорил Дубровин.
Видели они со Сватовым одно и то же, но по-разному. И понимали одно и то же, но по-разному.
Промежуточный человек изобретателен и выдумал для своего удобства — это подметил Дубровин — множество промежуточных же показателей, по которым можно создавать видимость успешной работы и роста производства, даже не давая в итоге ничего. Именно так, по мнению доцента, рождались и потом числились в главных показатели освоенных капитальных вложений у строителей (когда важно истратить побольше средств, независимо от того, что ты построишь), валового производства (неважно что — лишь бы произведено), поднятых гектаров мягкой пахоты (лишь бы пахать — неважно, что вырастет), стоимости ремонта техники (пусть даже она и вообще не работает)…
— Что такое урожайность? — язвительно вопрошал он. И сам же отвечал: — Это главный показатель, по которому недалекие люди судят об успехе сельского хозяйства. «Сколько зерновых с гектара? — спрашиваешь ты, приехав в колхоз. — Каков удой с коровы?» И если урожайность высока, если надои солидны, тебе уже все сразу ясно. И ничего больше тебя уже не беспокоит.
— А тебя? — перебивал его в таких случаях Сватов.
Дубровина беспокоило совсем иное.
— Нас, — он всегда в таких случаях говорил «мы», «нас», «нам», — нас интересует вовсе не это. Нам важен не бункерный вес, когда зерно взвешивается вместе с сорняками, нам нужен и не вес влажного зерна — мы должны получать не сорняки и воду, а протеин, белки, углеводы, причем получать всего этого как можно больше. Урожайность или там удои, как основные показатели успеха, — это еще одна лазейка для любого Федьки, позволяющая ему осуществлять приписки. И морочить нам голову. Засеял втихую на десяток гектаров больше, отчитался за рост урожайности, а зерна-то больше не стало. Да и что это за зерно? Не говоря уже о затратах… Федька заставит своих людей доить коров вручную, он нахимичит с кормами и поголовьем, он подаст в сводку пять тысяч надоев с каждой коровы, и мы будем читать о нем репортажи, смотреть фильмы, возносить его на пьедесталы и вручать ему ордена… А когда он однажды перестанет нас устраивать, когда он на чем-то сорвется, когда его слишком занесет, мы создадим комиссию. Все — и гектары, и поголовье, и бухгалтерию — проверим и снесем ему голову. И снова напишем о нем, только теперь уже разгромные статьи. Совсем забыв о том, что мы его сами породили и взрастили… Почему и зачем мы его взращивали? Да потому, что такой он нам удобен, такой он у нас всегда «под колпаком», им-то мы уж всегда можем управлять. Поставить его в зависимость от результатов его работы мы не хотим, мы этого даже боимся. Нам важнее, чтобы он от нас зависел, чтобы каждый Петя был для него благодетелем…
— Хорошо, — говорил Сватов, как бы соглашаясь с приятелем. — А дальше?
— Что — дальше? — не поняв вопроса, Дубровин замолкал.
А Сватов продолжал как бы за него:
— Дальше как раз то, что и Петя нам нужен. Сначала чтобы пользоваться его услугами, а потом, чтобы в случае чего направить на него весь общественный гнев… что ты первым и делаешь. Как же, как же! «Во всем виноваты продавцы и завмаги».
— Ты что-нибудь предлагаешь? — спрашивал Дубровин.
И тянулся за свирелькой. И что-то воинственное исполнял, снижая тем самым излишнюю напряженность и даже напыщенность разговора.
Старые приятели, они всегда стремились оставаться в приятельских отношениях. Иногда мне кажется, что и в Ути они бы не поссорились, не будь оба безнадежно русскими людьми, отличительной способностью которых всегда было из-за разности взглядов доходить до смертельных обид.
Предлагал же Сватов всегда одно: не довольствоваться отпущенным, не ждать глобальных общественных перемен, а действовать, не заботясь о методах и средствах. И говорил он сейчас об этом не без самодовольства:
— «Место замечательное»! — передразнил он Дубровина. — Оттого, что глушь, оттого, что запустение. Вместо мельницы — замшелые догнивающие сваи. «Замок старинный у дороги!» Его умиляют развалины: «Ах, как трогательно, как красиво!» Как хорошо, мол, что хоть немножечко осталось нетронутой красоты! Хоть чуть-чуть дарового удовольствия. Какая тихая и чистая, смиренная радость…
Дубровин выпрямился:
— Любому соседству с Федькой я предпочитаю запустение и развалины. И любому сотрудничеству с ним. И любым преклонениям за… колбасу.
— Экие мы чистюли! Как смиренно научились пользоваться тем, что досталось. И осталось. От прежнего хозяина, от соседа… Неужели ты не понимаешь, что довольствоваться тем, что есть, — пошло?
