— Наверное. Может быть, немного поболтаюсь по городу.
— Звони, если что, — Жасмин обеспокоенно смотрела на меня.
— Ты тоже, — я улыбнулся, желая показать, что всё в порядке.
Она наклонилась ко мне, чмокнула в щёку и вылезла из машины.
Это был почти сестринский поцелуй, но от того не менее тёплый для меня. И на мгновение я почувствовал, что действительно сильнее Этьена. Я много чего почувствовал.
Мне очень захотелось увидеть кого-то ещё из моих близких. Джеффри предполагал, что за ним могут следить и не стоит нам встречаться. Возможно, он прав. К его имению трудно подъехать незамеченным. Но вот к монастырю… Даже если Этьен наблюдает за ним, то, скорее всего, за главным входом. Он просто не может знать обо всех чёрных ходах и калитках, о которых знаю я. А значит, я смогу пройти, не привлекая внимания. И поговорить с Оливером.
Я оставил машину в нескольких кварталах от монастыря и, оглядываясь по сторонам, подобрался к одной из малых башенок с калиткой. К счастью, она была открыта. Изнутри за ней присматривал брат Томас. Поздоровавшись и узнав, как он поживает, я сказал, что пришёл к отцу Оливеру.
— Кажется, он должен быть у себя, — добродушно сказал Томас.
Я кивнул и отправился в келью Оливера. За исключением входных ворот, ни одна дверь в монастыре не запиралась. И всё же я постучался. Но не дождался ответа. Тогда я медленно открыл дверь и вошёл. И никого не увидел. В келье настоятеля было две маленькие комнатки: первая служила кабинетом, а вторая — спальней. И именно в ней я услышал какой-то шорох. Сделав пару шагов, я осторожно заглянул туда.
Оливер молился, стоя на коленях. В этом не было бы ничего необычного, если бы не выражение его лица, которое я никогда раньше у него не видел: смятенного, почти страдающего человека. Я хотел тихонько уйти, но боялся быть замеченным. В конце концов, я сделал шаг назад, другой — и задел так некстати подвернувшийся стул. Через мгновение Оливер показался из спальни.
— Извини… Я… не хотел мешать, — я готов был провалиться под землю.
Оливер улыбнулся:
— Ничего. Ты же знаешь, ты не можешь помешать мне, Виктор.
Если у них с Джеффри и было что-то общее, то это умение владеть собой.
Через минуту мы уже сидели рядом, на двух древних жёстких стульях, которые Оливер каждый раз чинил самолично; и я рассказывал ему обо всём, что произошло со мной с момента нашей последней встречи. И как-то невольно — о том, что меня беспокоило.
— Во сне Этьен привёл меня в келью и, сначала притворившись тобой, сказал, что мне нужно было остаться в монастыре и стать монахом. И я подумал… может, так оно и есть…
Оливер мягко смотрел на меня:
— Но ведь ты хотел жить в миру. И мне кажется, ты принял правильное решение.
Честно говоря, я ожидал несколько иных слов: что Оливер был бы рад, если бы я остался с ним и нашел свое призвание здесь.
— Почему ты ушёл из монастыря?
— Я хотел… увидеть жизнь за пределами этих стен. Возможно, иметь семью. Конечно, вы с Джеффри — моя семья. Но я хотел… — почему-то я смутился и отвёл глаза.
— Узнать любовь женщины.
Я взглянул на Оливера: он понимающе улыбнулся.
— Это же самая естественная вещь на свете.
— Да, но ты…
— Я принял сан, а вместе с ним и обет.
— А… до этого?
— Личная жизнь не очень складывалась, — его улыбка стала немного грустной.
— И потому ты…
— Нет. Конечно, нет. На то было несколько причин. Отсутствие денег на образование — мне хотелось учиться, а в семинарии обучали бесплатно. Конечно, я мог бы пойти работать и копить на учёбу, но… Я не был уверен, что поступлю куда-то ещё. То, что я прилично окончил школу, было заслугой Джеффри — он занимался со мной. Другой причиной, возможно, более важной, было то, что я искал себя. И Бога. Я подумал, что на этом поприще смогу принести пользу не только себе, но и людям. А третья причина — моя гордость и вспыльчивый характер, которые я хотел смирить. Пока не натворил бед.
— А ты мог натворить бед?
— Да. Например, избить отца — за то, что он бил мать. И это было ещё одной причиной уйти от мира и обуздать свой гнев. Я боялся стать таким, как он.
Я надеялся, что не слишком удивлённо смотрел на него. Оливер — самый спокойный и уравновешенный человек из тех, кого я знаю — вспыльчивый и гордый? Получается, что я не знаю его совсем. Мы почти никогда не говорили с ним так, как сейчас. И, думаю, это по моей вине. Я был эгоистом, замечающим только свои беды и проблемы. Я считал себя одиноким, но не сделал ничего для того, чтобы разбить своё одиночество и одиночество близких мне людей. Надеюсь, ещё не поздно это исправить.
— И ты нашёл себя? И Бога?
Оливер улыбнулся и пожал плечами:
— Более или менее. Мне кажется, я не самый плохой пастырь. Я надеюсь, — он рассмеялся, — но что-то мы больше обо мне говорим.
— Да потому что все предыдущие годы говорили только обо мне, — виновато пробурчал я, опустив глаза.
— Виктор, ты был ребёнком, — мягко произнёс Оливер, — взрослые не обсуждают с детьми свои проблемы, и это нормально. Да и я не из тех, кто легко раскрывает душу. Даже близким, — он несколько смущённо смотрел на меня.
