– Не уверен, что уловил суть.
– Я не слишком женственна… и никогда не была, ни умственно, ни физически.
– Неправда! Ты прекрасна. Я…
– Нет, послушай меня, – похлопала она его по колену, призывая помолчать. – Я не напрашиваюсь на комплименты. Меня вполне устраивает моя внешность. Просто я из тех женщин, которых называют скорее симпатичными, чем хорошенькими, и подозреваю, что именно это тебя во мне и привлекает.
– К чему ты клонишь? – Он явно почувствовал себя неуютно.
– Ох, ради всего святого, неужели обязательно произносить это вслух! Тебя привлекает во мне то, что я… в чем-то похожа на мужчину?
– Боже милостивый! – пробормотал он после короткого молчания.
– Прошу тебя, Эдвин, не обижайся. В сущности, мне нет дела до того, куда могли завести тебя твои желания в прошлом или куда могут в будущем. Откровенно говоря, мне от этого только легче, потому что теперь понятно, чем наш брак будет полезен для нас обоих. Ты избавил меня от ужасного положения и предложил мне смысл жизни. В ответ я с радостью отдам тебе все, что у меня есть: верность, дружбу и, насколько это будет в моих силах, любовь.
– А что ты мне не отдашь?
– Мою свободу. И я не жду, что ты отдашь мне свою.
Он замолчал почти на целую минуту.
– Я надеялся немного на другое.
– Понимаю, но это все, что я могу предложить.
Он снова замолчал.
– Я бы все-таки хотел попробовать… понимаешь, с физической стороны.
– Да, давай попробуем. Но если не получится, мы оба свободны.
– Но не расстанемся?
– Да, будем встречаться с другими, но тайно.
Эдвин медленно кивнул.
– Ладно, – сказал он и взял ее за руку. – Не могу сказать, что мне это нравится. Но ладно.
Они договорились никому ничего не рассказывать, пока не придумают, как сообщить об этом премьер-министру, поэтому их тайная помолвка казалась ей не совсем настоящей. Не было ни суеты, ни волнения. Во время ланча она смотрела, как Эдвин беседует с ее отцом, и думала: «Через несколько месяцев он станет моим мужем. Неужели это правда?» Все изменилось, но не изменилось ничего. И потом, когда она отвезла его на вокзал к поезду на Лондон и они прогуливались взад-вперед по перрону, она чувствовала какую-то отстраненность от происходящего. Он сказал, что должен в общих чертах обсудить со своим старшим братом, как будет проходить ее обращение в иудаизм, каких действий от нее будут ожидать и много ли времени все это займет, а также о финансовых деталях брачного соглашения и так далее.
Этого ведь не могло быть на самом деле, правда?
Когда подъехал поезд, она закрыла глаза и поцеловала его в губы. Это было вовсе не так неприятно, как она опасалась.
– Ты сделала меня таким счастливым, – сказал он.
Вернувшись домой, она села писать письмо премьер-министру.
Обычно слова давались ей без усилий. Но на этот раз, составляя письмо, подготавливающее почву, она вымучивала каждую фразу, придумывала намеки, а не объяснения, словно дипломат, и испортила несколько черновиков, прежде чем осталась довольна результатом.
Следующим вечером, незадолго до полуночи, премьер-министр вернулся на Даунинг-стрит с обеда и увидел на столе дожидавшееся его письмо от Венеции. Завтра он должен был выступить перед пятью тысячами рабочих военных заводов Ньюкасла, но написал пока только половину речи и собирался поработать над ней ночью. Однако тут же отложил дела в сторону, чтобы выяснить, что хотела ему сказать Венеция.
Он не сразу осознал тяжесть полученного удара.
Поначалу он думал, надеялся, что она говорит о своем решении уехать медсестрой во Францию. Но, перечитав письмо во второй и в третий раз, уже почти не сомневался, что разговор шел о ее… свадьбе. В оцепенении премьер-министр сидел под пятном света от лампы, окруженный своими фигурками, пытаясь угадать, кто может быть ее будущим женихом. Но так и не смог представить. Только через несколько минут он нашел в себе силы взять перо.
