Пока Уинстон говорил, премьер-министр внимательно изучал его. Еще нет и сорока, откровенно уродлив, похож на мопса, с редкими рыжими волосами и покрытой веснушками лысиной, непосредственный, как ребенок, но, несомненно, властный и думающий исключительно о себе; и все же в его голубых глазах нет-нет да и сверкала молния того, что кто-то когда-то назвал гениальностью.
– Я прошу вас, премьер-министр, больше не рассматривать мое будущее в привычных рамках, а освободить меня от груза административных обязанностей в Адмиралтействе и удостоить чести принять под свое командование армию. Ту огромную армию лорда Китченера, которая создается в настоящий момент. Разве можно доверить это блистательное войско ничтожествам из нашего Генерального штаба, взращенным на устаревшей тактике двадцатипятилетней давности, не вылезающим из кабинетов крючкотворам, загнивающим в организационной рутине? Политическая карьера мало значит для меня в сравнении со славой, добытой на полях сражений. Премьер-министр, я ощутил вкус крови и теперь, подобно тигру, жажду большего! Боюсь шокировать вас, но не стану приносить извинения, потому что именно мой боевой дух принесет нам победу в этой войне. – Он выставил вперед подбородок и утонул в кресле, по-видимому израсходовав боеприпасы, по крайней мере на какое-то время.
– Что ж, в какой-то момент, возможно, так и случится, – неожиданно для самого себя пробормотал премьер-министр и невольно усмехнулся тому, насколько эти слова отличались от того, что он собирался сказать, однако тут же постарался придать лицу строгое выражение. – Но пока ваше место здесь. Больше никаких безумных приключений. Вы слишком ценны для нас, и мы не имеем права вас потерять. – (Уинстон посмотрел на него с притворным щенячьим раскаянием.) – И все же вы уверены, что Антверпен можно удержать?
– Определенно. Если бельгийцы сыграют свою роль, а французы пришлют обещанные подкрепления. В самом худшем случае мы будем отступать с боями.
Премьер-министр повертел в руках перо.
– Вы ничего не слышали об Оке, когда были там? – как бы между делом спросил он.
Уинстон покачал головой:
– Но я могу навести справки.
– Нет, не стоит. Ему бы не понравилось, если бы к нему относились иначе, чем к остальным, – ответил премьер-министр и добавил, когда Уинстон поднялся, собираясь уйти: – Может быть, вы с Клемми придете к нам на обед сегодня?
– Благодарю вас, премьер-министр, я бы с удовольствием. Но Клемми, к сожалению, сейчас не в состоянии.
– Очень жаль. Надеюсь, с ней ничего серьезного?
– Прошлой ночью, пока я был в Антверпене, она родила ребенка. Еще одну девочку. Мы назвали ее Сарой.
– Поздравляю! Вероятно, учитывая обстоятельства, вам лучше провести вечер с супругой.
– О нет, с ней все в порядке. Она поймет.
Они часто виделись за эти дни – сначала в тот же вечер за обедом, где Уинстон сидел со скромным видом недавно вернувшегося с войны героя, потом на следующее утро, когда он в ярости ворвался к премьер-министру прямо из Адмиралтейства. Немцы ожесточенно обстреливали Антверпен всю ночь, бельгийцы бежали, французы так и не объявились, а командир дивизии морской пехоты предложил оставить позиции и отступать к Остенде. Уинстон связался с ним по телефону из кабинета Бонги и приказал оставаться в окопах. Но во второй половине дня в зал заседаний зашел Китченер, посмотрел на карту и сказал начистоту, что положение безнадежное и необходимо вывести войска этой же ночью, под покровом темноты.
Премьер-министр сбежал в свой клуб. Он сидел в библиотеке «Атенеума», поставив на столик стакан виски с содовой, и дописывал начатое еще днем письмо Венеции.
Он опустил письмо в почтовый ящик клуба и вернулся на Даунинг-стрит: сначала по лестнице к Пэлл-Мэлл, где накануне войны толпа распевала песни, а сейчас было совсем тихо, потом мимо Адмиралтейства и Плац-парада конной гвардии. Солнце еще только садилось. Меньше чем через час в Антверпене уже будет темно, и Ок, если он все еще жив и не ранен, оставит город. А если… Премьер-министр одернул себя. О некоторых вещах лучше вообще не думать.
