Тысячи снарядов свистели у них над головами и обрушивались на крепость. К концу следующего дня ее сровняли с землей. Наконец, когда стемнело, отдали приказ отступать – марш-бросок протяженностью двадцать пять миль по каменным мостовым занял восемь часов. Ночь выдалась такой же веселой и жаркой, как день самой макушки лета. По канавам текли реки горящего бензина, отовсюду вздымались языки пламени, испуская клубы разъедающего глаза ядовитого дыма. Трупы лошадей и коров шипели от жара. Полмиллиона беженцев спешили убраться подальше от города, толкая тележки и тачки, доверху нагруженные пожитками, старики плакали, женщины крепились из последних сил, дети брели как в тумане. Как раз в тот момент, когда бригада подошла к понтонному мосту через Шельду, поймали двух германских шпионов, пытавшихся его взорвать. Их заставили встать на колени у обочины дороги, и британский майор выстрелил обоим в затылок. Оку и его друзьям как-то удалось перебраться через реку, «но, если бы ветер не сдувал огонь в другую сторону, у нас бы ничего не вышло». Полутора тысячам других солдат повезло меньше. Остаток войны им придется провести в плену.
Когда Ок закончил, премьер-министр не знал, что ответить. Высокое положение не позволяло ему дать волю чувствам даже перед собственным сыном, тем более что сам Ок рассказывал о пережитом с удивительной безучастностью. Напротив, в его изложении этот перечень ужасов казался просто захватывающим приключением, и он уверял, что снова рвется в бой. Лишь на следующий день премьер-министр смог излить свою растерянность Венеции:
Он все чаще думал о смерти, просматривая списки погибших, которые публиковались ежедневно, и отправляя письма с соболезнованиями друзьям, потерявшим сыновей. Ему и в голову не приходило, что однажды он вынужден будет провести страну через такую войну. Что о нем скажут, когда все это закончится? Теперь, перед тем как отправиться спать, он часто мысленно составлял собственный некролог или же представлял себя подсудимым, ожидающим приговора небесного трибунала.
Пятьдесят лет назад, когда ему было двенадцать, поднимаясь в школу вверх по Ладгейт-Хилл, он наткнулся на тела пяти осужденных, публично казненных за полчаса до того. Они болтались на виселице перед Ньюгейтской тюрьмой – руки связаны, на головы накинуты белые капюшоны. Эта картина оставалась с ним долгие годы, но в зрелом возрасте поблекла за десятилетия напряженных трудов, и вот теперь возвращалась обратно в снах – этих проклятых снах!
Сколько лет активной жизни ему осталось? Это был всего лишь вопрос арифметики. Десять? Пятнадцать?
Ему необходимо было увидеть Венецию. Рядом с ней его меланхолия рассеивалась. Но со дня благословенной передышки в Пенросе прошло уже две недели. После разговора с Оком премьер-министр решился: если она не приезжает в Лондон, он сам отправится в Чешир.
Определившись с целью, он сосредоточился на ее достижении, словно это был спорный законопроект, который необходимо протащить через парламент. Он сообщил Венеции, что, кажется, нашел способ приехать в Олдерли в пятницу (
– Разве мы недавно уже не гостили у них?
– Знаю, но они говорят, что всегда рады нас видеть, а мы в этом году не были в отпуске, даже в Шотландии, и одному Богу известно, когда еще нам выпадет такой случай. Мне бы не помешало немного развеяться.
– К сожалению, у меня не получится составить тебе компанию. Я уже обещала другим людям.
– Понимаю, но у меня появилось свободное время именно в этот уик-энд, и я думаю, что стоит ухватиться за такую возможность.
Поджав губы, Марго изучающе взглянула на него, и он приготовился к тому, что неизбежно должно было произойти.
– Я так понимаю, что Венеция будет присутствовать?
– Думаю, да. Она немного нездорова. У меня создалось впечатление, что ее нужно чуть приободрить.
– Ну что ж, я уверена, у тебя это получится. – Марго наклонилась к выключателю и погасила свет.
Премьер-министр попросил отправить его багаж заранее и сказал Джорджу, что тому не обязательно ехать вместе с ним, он обойдется одним из слуг Стэнли. Потом написал Венеции, что может остаться на четыре дня.
