Пропасть полностью

Он несколько встревожился пришедшим от нее в четверг вежливым ответом и мягко упрекнул ее за это (Ты пишешь «мы будем рады тебя видеть». Возможно, мне стоило выразиться несколько иначе). Но решительно отправился в путь в пятницу после ланча. Взял такси до вокзала Юстон, один, без секретаря и охранника, и сел на четырехчасовой поезд до Маклсфилда. Он чувствовал восхитительную свободу. Купе было полупустым. Никто из пассажиров не узнал его. Он взял с собой томик стихов Роберта Браунинга – там была одна поэма, которую он непременно хотел показать Венеции, – и бóльшую часть пути провел, погрузившись в чтение. Только время от времени прикладывался к фляжке с бренди.

Уже стемнело, когда он приехал в Маклсфилд и пересел на местный поезд до Олдерли-Эдж. Чеширский пейзаж за черным зеркалом окна был почти неразличим, не считая света случайных фар на извилистых дорогах. Премьер-министр вгляделся в свое отражение. В молодости он был довольно хорош собой, но время взяло свое. Щеки побагровели и покрылись тонким алым кружевом мелких кровеносных сосудов, нос теперь больше походил на картофелину, а некогда густая грива волос побелела и поредела. «Я стал стариком, – подумал он и отпил еще немного бренди. – Ну что ж, вот и еще одна причина жить полнокровной жизнью, пока это еще возможно».

Поезд остановился на маленькой станции чуть позднее половины девятого. На перроне было пусто; кроме него, здесь никто не сошел. В осеннем тумане тускло светили желтые пятна газовых фонарей. Тишина казалась зловещей, было холоднее, чем в Лондоне, и он порадовался, что надел пальто с каракулевым воротником и теплый цилиндр. Он шел к вокзалу, и безмолвие нарушали только звуки его шагов да постукивание трости.

Он втайне надеялся, что она приедет встретить его, но, разумеется, это были несбыточные мечты: уже прошло время обеда. Его поджидал старенький «роллс-ройс» лорда Шеффилда, шофер стоял возле задней двери и курил сигарету. Увидев премьер-министра, он бросил окурок на мокрую дорогу и затушил носком ботинка. Через пять минут машина уже плавно скользила по знакомой подъездной дорожке от сторожки у ворот к Олдерли-Парку. Огромный дом с шестьюдесятью спальнями возвышался над полосами тумана, дрейфующего через парк со стороны озера, так что казалось, будто он плывет над своим окружением, словно роскошный океанский лайнер со сверкающими по всему фасаду электрическими огнями.

С самого начала все пошло по тому же удручающему сценарию, что и в Пенросе.

Премьер-министру сразу сообщили, что отложили обед ради гостя. Дворецкий проводил его в знакомую по прежним посещениям комнату, где уже был приготовлен вечерний костюм, а также дожидался слуга, чтобы помочь ему переодеться. Десять минут спустя он вошел в пышную гостиную, где встретился с обычным множеством домочадцев, мешающих поговорить с Венецией. Конечно же, здесь были ее родители, сестры, Сильвия и Бланш, и еще горстка хорошо знакомых лиц: прекрасная Гвендолин (Гуни) Черчилль, супруга младшего брата Уинстона, и Родерик Мейклджон (Микки), застенчивый эстет, служивший у Уинстона секретарем, когда тот занимал пост канцлера Казначейства. К своему ужасу, премьер-министр заметил среди собравшихся и стоявшего спиной к камину дородного Элджернона Стэнли, семидесятилетнего брата лорда Шеффилда, крайне общительного католического епископа, бóльшую часть жизни проведшего в Риме. Венеция тоже была здесь, более бледная и худая, чем при их последней встрече. Она сразу подошла поздороваться, остановилась на благоразумном расстоянии и наклонила голову, чтобы поцеловать его в обе щеки.

– Какая нежданная радость! – произнесла она.

– Милая, как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, Премьер, гораздо лучше.

Она была не похожа на себя, а вскоре после того как всех позвали в столовую и подали первое блюдо, встала из-за стола, шепнула что-то матери и вышла.

– Боюсь, Венеция немного устала, – сказала леди Шеффилд. – Надеюсь, к утру она наберется сил.