Печально было проделать такой долгий путь и едва обменяться с ней парой слов, но премьер-министр больше переживал за нее. К сожалению, и следующий день выдался ничуть не лучше. Гадкий лягушонок Мейклджон увязался за ними с самого завтрака, и если не пытался вовлечь его в разговор о войне, про которую премьер-министр предпочел бы день-другой вообще не вспоминать, то бродил следом за Венецией. Этот убежденный холостяк почти сорока лет от роду до сих пор жил с родителями. Возможно ли, чтобы такой человек задумался о женитьбе? Премьер-министр относился к нему скорее с симпатией, но, пока тянулся этот субботний день, ощутил глубокую неприязнь, не утихавшую до самого воскресного вечера, когда им с Венецией все же удалось наконец остаться наедине и она предложила ему подняться в ее гостиную.
Уик-энд не показался ей особенно удачным. У премьер-министра был измученный, нездоровый вид. Родители ощущали неловкость из-за того, что он так быстро приехал опять после недавнего визита, один, без Марго или обычной свиты. И она поневоле обратила внимание на то, как много он пил и какими взглядами родители обменивались за его спиной, когда премьер-министр просил налить еще. Когда они поднялись в гостиную, он вышел куда-то, а потом вернулся, сел рядом с ней на диван, и она обняла его. Горящий камин, две собаки, лежащие перед ним, шахматы на столе, полки с книгами, гравюры Пиранези в рамках. Небо за окном уже потемнело. Премьер-министр удовлетворенно вздохнул:
– Наконец-то покой.
Он принес томик Браунинга «Мужчины и женщины» (первое издание 1855 года, разумеется) и предложил вместе прочесть одно стихотворение – «Статуя и бюст», взяв себе реплики флорентийского герцога, а ей оставив слова девушки, которую герцог впервые увидел в день ее свадьбы, проезжая верхом мимо ее дома.
– Это так похоже на нас.
Стихотворение было довольно длинное, и чтение на два голоса заняло четверть часа.
Но девушка должна была выйти замуж, и ничто не могло этому помешать. Герцог пришел на свадебный пир, и хотя они поклялись снова встретиться, но не дерзнули что-либо предпринять для исполнения своих желаний, а вместо этого доверились судьбе, которая их воссоединит. «День за днем мелькали года, увядала свежесть любви», пока от них не осталось ничего, кроме его статуи на городской площади и ее бюста на окне дома.
– Красивые стихи, – сказала Венеция, когда они закончили читать, – только очень печальные. И до чего же смело написано для тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, тебе так не кажется – в оправдание супружеской измены?
– Здесь говорится не просто об измене, – сдержанным тоном ответил премьер-министр. – Какой отвратительный юридический термин! Это стихи о двух душах, что должны были соединиться навсегда, но не сумели этого сделать. Только представь, милая, – умереть, так и не осмелившись получить то, чего желаешь больше всего на свете!
Она взглянула на него. Премьер-министр сидел, положив книгу на колени, и смотрел в огонь.
Он был сегодня в странном настроении. Таким его Венеция никогда прежде не видела. Он взял ее томик полного собрания сочинений Шекспира и прочитал монолог Гамлета «Быть или не быть» так, будто видел в самоубийстве лучшее решение своих проблем. А когда в понедельник утром они гуляли, взявшись за руки, по дендрарию, а потом сидели на деревянной скамейке с видом на озеро, он вернулся к той же теме: долг против любви, условности против страсти, смерть как желанное освобождение от никчемной жизни.
Она рассмеялась, отчасти чтобы скрыть свою тревогу, отчасти оттого, что все это выглядело слишком мелодраматично и нелепо.
– Перестань, Премьер! Твоя жизнь вовсе не так плоха!
– Прости, дорогая, но у меня такое ощущение, что наступает кризис. А ты этого не чувствуешь? Война, эти постоянные разлуки. Ты ведь любишь меня, правда?
– Да, но что мы можем изменить? Что-то большее погубило бы твою карьеру.
– Разве это так важно? Я пробыл премьер-министром шесть с половиной лет – более чем достаточно для одного человека. Несомненно, мой уход стал бы сенсацией на неделю-другую, но вскоре о нем бы забыли.
– Послушай меня, любимый. Ты выиграешь войну. Ты никогда не умрешь. И у тебя всегда буду я. А теперь вернемся домой, пока никто не заметил нашего отсутствия.
Премьер-министр уехал во вторник утром сразу после завтрака, чувствуя себя лучше, чем когда приехал. Он сказал то, что хотел, и она не отказалась категорически.
Попрощаться должным образом оказалось невозможным. Гуни и Бланш решили прокатиться до Лондона вместе с ним, а провожать их собралась перед домом вся семья. Епископ осенил отъезжающих крестным знамением и благословил путешествие. Красивая, но легкомысленная Гуни даже присела в реверансе.
