– Вы правы, вчера был необычный вечер. – Она с тихим звоном поставила чашку на блюдце, затем – на журнальный столик, подаваясь корпусом вперед. Дрейк облизнула губы от остатков приторно-сладкого чая, откинулась в кресле, закидывая ногу на ногу. Медленно, чтобы Старицкий почти увидел цвет ее белья в разрезе. Или его отсутствие – с такими, как Тат, нельзя быть уверенным наверняка. – Друг пригласил меня на благотворительный вечер своей семьи. – Она поправила ворот красной хлопковой рубашки, пальцами надавила на шею, разминая затекшие мышцы. – Много всего произошло. –
Она запнулась, опуская руку, будто ей надоело играть. И ей действительно надоело: помимо обаятельной улыбки Вертинского, Тат вспоминались холодные глаза нового знакомого Святослава, а с ним и то дерьмо, в которое опять может превратиться ее жизнь. И что делать, она совершенно не представляла: слишком мало было информации.
«Интересно, что же делать в такой ситуации, – ехидничал внутренний голос. – Хм, может, поговорить с психологом? Да нет, бред какой-то».
Татум закатила глаза в ответ на реплику собственного подсознания, поерзала в кресле. До конца сеанса осталось двадцать семь минут.
– Расскажи мне про своего друга, – мягко произнес Андрей Игоревич. – Он тебе дорог?
Татум округлила глаза от неожиданности вопроса, неловко фыркнула.
– Ну, такое.
Дрейк поджала губы, заметив тщательно скрываемую улыбку на губах Андрея Игоревича, ничего не сказала. Пусть думает что хочет.
– И какие у вас отношения? – как бы невзначай поинтересовался Старицкий, не заглядывая Татум в глаза, чтобы не спровоцировать и не спугнуть.
Он видел: на несколько секунд с лица Дрейк сползла маска апатичного безразличия и необоснованного превосходства – она боялась. Ей было жутко страшно, но страх этот был не перед другими, а перед собой. Она боялась что-то вспомнить, осознать, принять.
– Я не буду говорить слово «секс», но вы понимаете, о чем я. – Дрейк криво ухмыльнулась, медленно выдохнула: сердце начало неприятно быстро биться.
– Расскажи о нем, – повторил Старицкий, складывая руки в замок на животе.
Дрейк закатила глаза, но решила, что пустая болтовня отвлечет ее от того, над чем действительно стоило подумать.
– Он – сплошной афродизиак. Он далеко не красавчик, его друг Марк куда более смазливый. Но от него так и веет сексом, а когда он улыбается, твердо на ногах устоять сложно. – Она говорила как бы нехотя, искоса наблюдала за реакцией психолога и методично ломала ноготь на правой руке. – И меня бесит. Бесит, что умом я понимаю, что он мальчишка, дурак, бабник и так далее, но сердцем… Этот пульсирующий кусок мяса всю жизнь меня подводит, – зло выдохнула Дрейк. – Потому что я ненавижу таких, как он. Тут либо страсть, которая быстро гаснет, либо ненависть. С такими, как он, всегда все через край. Всегда их везде много. Сплошная максимальная точка.
– Может, потому, что это не он такой, а ты такая?
Дрейк нахмурилась. Она плохо читала эмоции по глазам, но была уверена: в глазах Андрея Игоревича проскользнуло отчаянное ликование. Неудивительно, ведь она долго на сеансах порола откровенную херню, мешая подобраться ближе. Потому что ей нравился ее образ – искренняя фальшивка. И хорошего понемножку.
Пора сжигать мосты. Он слишком далеко зашел.
Татум не откроет душу незнакомому человеку только потому, что так сказала мама.
– Больше ничего не скажу. Не вижу, чтобы мне помогали беседы с вами.
Андрей Игоревич нахмурил брови: его это откровенно бесило.
– Можешь идти, – сухо бросил Старицкий. – Я не собираюсь тратить время на человека, который не может воспринимать ничего всерьез и ведет себя как ребенок. – Он был холоден и спокоен, смотрел на Тат стальным взглядом, от которого хотелось поежиться.
Татум улыбнулась, поднялась с кресла, направилась к выходу. Когда «разрешают» уйти, Дрейк шансом не брезгует.
Но в животе отчего-то разлилось неприятное чувство обиды.
Как ребенок?
Нет, вряд ли: ее детство кончилось когда? На первых похоронах? На первой стопке сорокаградусного? Какой критерий для определения ее несерьезности использовал этот кретин-психолог? Как будто он сам лучше.
Да кому это вообще надо?
– Знаете что? – Тат резко остановилась, развернулась на каблуках, подходя к мужчине. – Вы ничем не лучше меня.
Баржа кренилась влево. Мутные всплески волн топили уголь, руль держался на леске.
Она проигнорировала его поднятые в вопросе брови, кинула пальто вместе с сумкой на кресло, с которого встала десять секунд назад. Сама села на журнальный столик и вперилась в Андрея Игоревича упрямым, раздраженным взглядом.
