Внутри не осталось ничего: ни органов, ни костей, ни эмоций, – оболочка Штат шла под осенней моросью и понимала, что не знает уже ничего. И ничего у нее не осталось. Только секреты, чувство вины и отсутствие близости. Страха не осталось тоже.
Штат пошла к родителям. Она расскажет о зависимости и о проигранных деньгах на обучение. Расскажет и не станет сопротивляться, если ее забьют камнями. Сегодня это станет милосердием.
Жизни все равно в ней больше не было.
Пальцы оставили на бедрах ваксы синяков. Желудок подпрыгнул к горлу, когда мужские руки уверенно скользнули под юбку, задевая кромку нижнего белья. Интимно и горячо.
Табун мурашек пробежал от пальцев ног до кончиков волос на голове, защекотал нёбо. Дыхание сбилось, вылетая сбитыми клочками – растворялось в раскаленном воздухе между ее шеей и его губами.
У Татум перед глазами все плыло; ее плавило. Под кожей чесалось возбуждение и, пробираясь по кровотоку, отключало мозг.
Органы чувств были по-звериному обострены: слух улавливал треск ткани в разрезе юбки; вырывался полухрип, выцеженный сквозь зубы, когда она цеплялась пальцами за короткие волосы на затылке, когда царапала кожу за ухом, соскабливая слой возбуждения острыми ноготками.
Во рту горел привкус корицы и отчаяния – он пьянил, горчил на кончике языка. Заставлял зубы сжиматься на нежной коже шеи, оставляя бордовые метки укусов.
Крепкий запах мускатного ореха и имбиря, исходящий от его волос, заставлял дышать глубже. Кожа кололась, плавилась от его уверенных, провокационных движений. Он плавно сжимал бедра, плечи, касался рук, гладил талию и поясницу.
Хребет раскалялся, поджигая порох внутри, заставляя внутренности искриться. Ядовитый газ распространялся по организму, туманил сознание настолько, что она не только его – свое имя была вспомнить не в силах.
Татум растворялась в моменте, перебирая ощущения рецепторов один за другим. Пробовала раскаленный воздух на вкус, касалась его, вдыхала, прислушивалась. Кожу покалывало, веки подрагивали от возбуждения, но край сознания выдергивал из вакуума за бортом нечто инородное, мешающее забыться.
Какая-то мысль, давно ей знакомая, сейчас потеряла название в тысяче гигабайт информации, проходящих через тело Дрейк.
Татум отгоняла навязчивые обрывки мыслей, сильнее сжимала крепкие плечи пальцами. Открыла глаза, встречаясь с теплым коричным взглядом.
Он ее плавил, душил, Татум дернулась и застыла в пространстве – теплых глаз здесь не должно быть. Только серая сталь, накрахмаленная рубашка и дорогая ручка, лежащая на столике.
Черт, Крис даже в ее эротическую фантазию с психологом пробрался, навязчивый ублюдок!
Отголоски наваждения неприятно прилипли к коже, жар в животе начал стихать. После благотворительного вечера Крис пожелал ей спокойной ночи и подмигнул из окна машины.
Дрейк предпочитала научные термины, разумные и просчитанные подходы к ситуации, но сейчас сформулировать мысли, кроме как в «ох», не могла.
Предпочитала говорить не «проблемы», а «задачи», не «одержимость», а «сосредоточенность», не «крах», а «контролируемое падение», но сейчас в голове крутилось только одно: «Я в полной жопе».
Пока перед глазами яркой вывеской горело отрицание, не все было потеряно. Татум душило щекочущее чувство в груди: она надела обтягивающую черную юбку и на приеме у психолога фантазировала о крышесносном сексе с ним. Но, несмотря на все усилия, вмешался третий.
И черт бы его побрал.
– …дке? – Обрывок фразы долетел до Дрейк не сразу.
Она перевела расфокусированный взгляд на Старицкого.
– М-м? – Тат не удосужилась извиниться – вопросительно подняла брови и еле заметно тряхнула головой, возвращаясь в реальность.
А в реальности Андрей Игоревич, к сожалению, был одет, сосредоточен и
– Все в порядке? Тебя что-то тревожит?
– Глобальное потепление, например? – резче, чем следовало, произнесла Дрейк, закидывая ногу на ногу. – Или похолодание – сейчас хрен разберешь, – уже беспечно бросила она.
Старицкий был больше похож на хищника, выискивающего слабости жертвы, чем на доброго доктора. Или на секс-символ. Было в мужчине нечто, что заставляло смотреть на него, прислушиваться, хотя с последним Тат успела облажаться.
Андрей Игоревич сложил руки в замок.
В Дрейк было то, что называют природным магнетизмом. То, что хочется раскрыть, отгадать, подчинить – обязательно подчинить, потому что Старицкий не знал о Татум ничего. За шесть сеансов он не подобрался к ней ни на шаг.
Татум не молчала – она говорила, но уже четыре раза мужчина ловил себя на мысли о том, что хочет хорошенько встряхнуть ее за плечи и проорать прямо в ухо: «Хватит издеваться, расскажи мне, мать твою, уже что-то стоящее!»
Общение с Татум Дрейк походило на сон: вроде все ясно, нет секретов, но чувствуешь, что где-то есть подвох, тайна, то, что тебе не показали. Это было интересно.
Татум говорила много, но в то же время не говорила ничего.
