Кхассер наблюдал, как она менялась, как начали светиться глаза, и на губах все чаще расцветала улыбка, и понимал, что все сделал правильно.
Вот только как быть с внутренним зверем, который все чаще ярился и требовал забрать свое? Брейр сдерживался, понимая, что нужно еще немного времени. Доминика привыкала. С каждым днем она становилась чуточку ближе и чуточку открытие. Несмело улыбалась, когда встречала его утром в обеденном зале, разговаривала, когда обращался, искала взглядом, если был во дворе на площадке с воинами. Он всегда чувствовал ее взгляд. Будто теплым ветром по волосам. Чувствовал запах, а иногда казалось, что и биение сердца.
Гостья из Шатарии все больше находила общий язык с остальными жителями замка и все реже дергала нити на запястьях. Брейр всегда знал, когда она к ним прикасалась. Иногда задумчиво крутила, иногда раздраженно тянула, а порой снова делала попытку снять. Он только улыбался и в ответ прикасался к своим нитям, чувствуя, как она успокаивается.
Эта странная связь порой забавляла его, а порой подводила к самой грани соблазна.
Иногда он перемещался в ее спальню, когда она спала, и подолгу сидел на краю кровати, наблюдая, как во сне трепещут ее длинные ресницы. Осторожно поднимал длинные шелковистые локоны и медленно пропускал между пальцев. Наклонялся к тонкой хрупкой шее, на которой робко билась бледная голубая жилка, и жадно, до боли в легких, вдыхал ее запах. Особенный, отзывающийся гулом глубоко за грудиной и пряной сладостью на языке.
Он хотел ее. Так сильно и отчаянно, что ломило в паху, но одна мысль, чтобы пойти к кому-нибудь за утешением, вызывала у него дрожь отвращения. Зверь твердил, что он в своем праве. Что дева принадлежит им давно и по праву, но кхассер держался. Ему хотелось искупить вину те слова, что когда-то бросил ей в темной комнате постоялого двора.
Все у них будет. Надо только подождать.
И не свихнуться.
Поэтому он с необычайным рвением занимался делами замка и тренировался со своими воинами, стараясь вымотать себя настолько, чтобы в течение дня не было ни единой свободной минуты, а вечером упасть в постель и сразу заснуть, ни о чем не думая.
Как-то утром Доминика впервые сама подошла к нему:
– Брейр… – Она неуверенно переминалась с ноги на ногу, не зная, как попросить.
Он не торопил. Наблюдал за ней с едва заметной усмешкой, ловя себя на мысли, что готов сделать все, что ни попросит. Даже если горы свернуть потребуется.
Выяснилось, что не горы ей нужны, а сущая мелочь:
– Ты можешь дать мне денег? – все-таки выдавила она и, видя, как он вскинул брови, тут же добавила: – Мне для дела надо. У Нарвы котел старый совсем. Копоть с него горькая, портит зелья и не отмывается. И крючков специальных нет, чтобы мясистые корни разделывать.
– Я понял.
– Еще нужна пара чаш, в которых можно будет жмых настаивать и семена замачивать. Еще бы пару ножей, ложки новые…
– Хорошо.
– А еще…
– Да понял я все, – кхассер не выдержал и рассмеялся.
Доминика, готовая до посинения перечислять все, что ей нужно, замерла на полуслове и уставилась на него так, будто впервые видела. Он был таким красивым, когда улыбался. К ямочкам на щеках хотелось прикоснуться. И к губам тоже.
Зверь моментально уловил смену ее настроения. Янтарь глаз тут же потемнел, зрачки хищно сузились, превращаясь в тонкую линию. Брейр дернулся навстречу, но остановился.
Почти сорвался. Еще пара таких взглядов, и он точно не выдержит.
– Идем уже, – проворчал он, – купим твои… мелочи.
Они отправились в город сразу после завтрака. Верхом. Нике приглянулась темная вирта с белым пятном на лбу, кхассер взял первую попавшуюся. Он злился от того, что время шло, а способность обращаться, так и не восстановилась. И от того, что вместо крыльев вынужден пользоваться виртами, которые каждый раз нервно подбирались и пряли ушами, чувствуя в нем хищника.
В городе они прошлись по торговой улице, заглянули в два десятка лавок и из каждой выходили с покупками. То с мешочком маленьким, в котором лежали грей-камни, то со свертком мягким, а иногда и целой охапкой добра. Доминика потихоньку и самой Нарве вещей набрала. Ботинки новые, куртку легкую, пару теплых гамаш.
Брейр все ждал, когда она попросит что-нибудь для себя. Какую-нибудь безделушку, колечко или бусики, но Ника даже головы не поворачивала в сторону таких торговцев и планомерно выбирала необходимое. А кхассер шел рядом и с каждой секундой все больше испытывал желание подарить ей что-нибудь особенное. Настоящее. Такое, чтобы, глядя на эту вещь, она всегда вспоминала его.
Последней в ее списке была лавка кузнеца. Там Ника выбрала и котел, и часы, и те крючки особенные, больше похожие на инструменты для пыток, чем для сбора трав. В это время кхассер стоял на входе и, сложив руки на груди, наблюдал, как она бродит между полок, берет в руки то одну вещь, то другую. Взгляд сам скользил по ладной гибкой фигуре, подмечая, как плавно вздымается грудь в такт дыханию, как мягкие складки юбки колышутся вокруг стройных ног.
Вот как тут сдержаться? Когда хочется закинуть ее на плечо и утащить к себе в нору?
