– Ты не бойся. Я нежным буду. Аккуратным. Первый раз… он сложный, болезненный, а потом распробуешь, и все по-другому будет. Тебе понравится…
Ника ничего не собиралась пробовать. Вместо этого пнула его по колену, выскользнула и бросилась к двери.
– Не тронь меня! – закричала, когда Лука поймал ее на пороге, подхватил на руки, будто весила не больше кошки, и понес к топчану.
Доминика вырывалась, кусалась, била кулаками, по широченной, могучей груди кузнеца, но он и не замечал ее сопротивления. Положил ее на топчан и сам опустился рядом.
Ника лягнула его, не глядя. Попала в бок острой пяткой, так что Лука охнул от неожиданности. Но не рассердился, наоборот – растекся в довольной улыбке. Строптивая, смелая, не забилась в угол, как бы девки из деревни сделали, а сопротивляется, хоть и понимает, что силы не равны.
Темные волосы разметались и спутались, на щеках алел яркий румянец, а губы казались ярче спелой малины. Ему отчаянно хотелось попробовать их на вкус.
Он ухватил за тонкую щиколотку и без усилий подтянул брыкающуюся Нику к себе. Платье, которое она так и не смогла нормально надеть, задралось, обнажая сначала колени, потом молочные нежные бедра. Лука шумно сглотнул. Ничего прекраснее в своей жизни ему видеть не доводилось.
Хорошо, что та служанка к нему прибежала и уму-разуму научила. Так бы и сидел увальнем и смотрел, как его счастье в чужие руки уплывает.
– Моя, – прохрипел, подтягивая еще ближе к себе, – моя, слышишь? Не отдам.
В глазах лихорадочный, жадный блеск.
Ника не выдержала и завизжала.
– Тише ты, дуреха. Голос сорвешь. Потом лечить придется… – заботливо произнёс он, пытаясь задрать платье повыше.
Она вцепилась в подол, забрыкалась, выкручиваясь из его рук. Почти смогла.
– Ловкая, как куница, – восхищённо прошептал Лука, но на всякий случай одной рукой прижал Нику к топчану так, что она и пошевелиться не могла.
– Лука, прекрати. Пожалуйста. Мне страшно.
– Это пока, – лихорадочно мечась взглядом по голым ногам, прохрипел он, – потом хорошо будет. Я умею быть нежным.
– Я не хочу.
– Захочешь. Сама просить будешь и ластиться, как мартовская кошка. Потерпи немного, – свободной рукой попытался справиться с пряжкой, – сейчас…
Он не договорил.
За окном снова полыхнуло, раздался особо злой раскат грома. И здоровенный кузнец, способный одним ударом коня свалить, отлетел к стене, словно беспомощный котенок.
Злая тьма взметнулась во взгляде, полностью вытесняя янтарь. Он больше пальцем не прикоснулся к кузнецу, но того сначала скрутило от боли, потом выгнуло так, что затрещали кости и глаза налились кровью. Тело больше не принадлежало ему. Оно полыхало в плену ярости кхассера. Каждую клеточку, каждый сантиметр раздирала агония.
Лука хрипел. С его губ клочьями падала серая пена, из правого уха потекла тонкая струйка темной крови. Он чувствовал, как звериные когти сжимаются вокруг сердца, но ничего не мог сделать. Воля кхассера непререкаема, его сила неоспорима. Поддавшись сладким мечтам, он забыл об этом.
– Стой! – Сгорая от стыда и ужаса, Ника натянула подол на свои голые ноги, скатилась с топчана и бросилась к Брейру, – остановись, не надо!
Он убивал Луку. Медленно, неотвратимо, слегка изогнув губы в циничной усмешке. Ника чувствовала его тьму. Она была повсюду. Под старыми половицами, среди бревенчатых стен и протекающей крыши. Заполнила маленькую сторожку до предела, так что даже стекла в окнах начали протестующе скрипеть.
– Не убивай его. Пожалуйста! – взмолилась она. Кхассер не слышал. – Брейр! – Доминика отчаянно повисла у него на руке. – Остановись! Умоляю!
Темный взгляд полоснул по ней. Всего на долю секунды, просто задел мимолетом, но ей показалось, что вывернули наизнанку. Боль была настолько острая и быстрая, что даже вскрикнуть не успела, как все прошло.
Лука рухнул на пол и, слабо постанывая, пытался пошевелить руками. Они больше его не слушались – переломаны, разодраны, хоть с виду и выглядели как обычно. Рот наполнялся кровью, а внутри… внутри расползалось ощущение непоправимого урона.
– Жалеешь его? – сквозь зубы процедил кхассер.
Тьма чуть притихла. Он сдерживал ее, не позволяя наброситься и разорвать. Хотя хотелось. Хриплое надрывное дыхание кузнеца звучало как музыка, притягивало, нашептывало «добей его… забери никчемную жизнь… оборви ее».
Желание убивать было настолько сильным, что кхассер едва держался. Останавливала только ее маленькая трепещущая ладонь на сгибе локтя. Даже через рубаху он чувствовал жар и дикое биение сердца. Настолько быстрое, что его собственное разгонялось в унисон.
– Может, я зря вам помешал? – не отводя от нее взгляда, кивнул на кушетку.
Доминика покраснела еще сильнее, хотя казалось, что сильнее невозможно. Щеки полыхали. Очень хотелось отвернуться, спрятать лицо в ладонях, а еще лучше спрятаться самой. Где-нибудь далеко-далеко, чтобы никто не знал о ее позоре.
– Я не жалею, – просипела она, – но убивать нельзя! Жизнь – это дар. Ты не можешь лишить его этого дара.
– Могу, – он равнодушно пожал плечами.
