Под пристальным янтарным взглядом Доминика сникла и понуро опустила голову.
Надо бы узнать, но язык не поворачивался заводить разговор на такую тему. Стыдно было. И вместо того, чтобы спросить напрямую, Ника сказала совсем другое:
– День действительно сложный. Я устала очень.
Брейр не верил. Грустная физиономия, взгляд в сторону, опущенные плечи – все это никак не вязалось с привычной Доминикой. Она и раньше уставшая приходила, но ни разу он не видел, чтобы вот так угасла. Было что-то еще.
– Иди сюда, – притянул к себе.
– Брейр! Ты же весь чумазый, а я только помылась, погоди…
Поздно. Обнял и прижал к груди, не позволяя отстраниться.
– Ничего, еще раз искупаешься. Вместе со мной.
Нике не оставалось ничего иного, кроме как смириться, обнять его в ответ, прикрыть глаза и слушать, как размеренно бьется сильное мужское сердце.
Рядом с ним было тепло и спокойно, и едкая тревога, поселившаяся в душе после подслушанного разговора, немного поутихла.
– Что произошло в лазарете?
– Роженица тяжелая была. Чуть не потеряли и ее, и малыша.
– Ты бы не позволила этому случиться, – без тени сомнения произнес кхассер.
– Ребенок с даром оказался. Не давал помочь, так что мои силы были бесполезны. Пришлось ведьму приглашать.
– Джайла приходила?
Брейр тут же нахмурился. К ведьмам было сложное отношение. Вроде жили мирно и в помощи никогда не отказывали, но и навредить могли, потому что силы в чужих бедах черпали, а порой соблазн подзарядиться за чужой счет был слишком велик.
– Что она сделала?
– Ничего. Просто помогла. Без нее не вышло бы ничего.
– Тогда почему ты грустная такая?
Как сказать, что ее в ужас бросало от одной мысли о том, что она сама может забеременеть, и если не повезет, то маленький кхассер заберет ее жизнь? Язык не поворачивался, словно примерзая к небу, каждый раз, когда тревожные слова уже были готовы сорваться с губ. Не могла.
– Резать пришлось… Я не люблю… Крови много было.
– Ты удивительная.
Брейр все никак не мог привыкнуть, что эта хрупкая юная девушка – сильный целитель. И не только с даром, но и с приличным багажом знаний. И что ради спасения людей она не боится переступить черту, а если потребуется, то и за нож возьмется.
– Пацан ведьмачонком оказался, – внезапно выпалила она, – поэтому и сопротивлялся… Чуть мать не погубил. Это же так грустно, когда ребенок, которого ждут и любят, случайно, не со зла, может забрать чужую жизнь.
Прямо не сказала, но хотя бы так, призрачным намеком обозначила то, что терзало ее душу.
– Всякое случается, – тихо произнес он.
Не опроверг, не сказал, что с ней точно такого не случится, не возмутился, мол, ох уж эти ведьмаки, вот с кхассерами такого не бывает. Не сказал ничего, что могло ее успокоить.
Доминика зажмурилась и сильнее обняла его за талию. Страшно. Она внезапно поняла, что еще очень молода и хочет жить. Хочет посмотреть Андракис, который только-только начал открываться перед ней в своей суровой красоте, хочет помогать людям и быть счастливой.
Брейр изначально не скрывал, что кхассерам нужны высшие из Шатарии ради детей, но Доминика была не уверена, что готова на такой риск. Может, действительно надо подождать, привыкнуть друг к другу, пропитаться насквозь, и тогда все получится? Не сейчас. Позже.
– Ну, раз мы все прояснили, предлагаю отмыть одного очень грязного кхассера, – усмехнулся он и бесцеремонно подхватил ее на руки.
– Брейр, – Ника засмеялась, – поставь меня!
– Нет, – она направился в ванную комнату, пинком открыл дверь.
– Погоди. Не надо. Стой!
Он поставил. Ненадолго. Только чтобы дернуть пояс на бархатном халате и стащить его с девичьих плеч. Как всегда, одно прикосновение к атласной коже – и весь контроль летел в бездну. Хотелось схватить, смять, присвоить. Впитать в себя. Поймать дыхание с малиновых губ.
Она все еще смущалась. Алела, когда смотрел на нее жадным взором, и пыталась прикрыть то ли грудь, которую покалывало от томительного возбуждения, то ли щеки, которые пылали.
– Не смотри на меня так, – прошептала она.
– Почему? – Брейр взял ее за плечи и развернул лицом к высокому зеркалу. – Взгляни не себя. Ты красивая.
Его голос завораживал. Тихий, немного вкрадчивый, он проникал в каждую клеточку, и отзывался в ней волнительным трепетом и мурашками.
Доминика послушалась. Подняла лихорадочный взор на их отражение. Молодой, сильный мужчина. Грязный, всклокоченный, уставший, но все равно такой, что дыхание перехватывало. И она. Гибкая, как лоза, с темными волосами, водопадом рассыпавшимися по плечам, и сверкающими синими глазами. Они смотрелись так гармонично, будто вылеплены друг под друга.
Словно в тумане она наблюдала, как его ладони скользят вверх по ее плечам, обрисовывают хрупкие ключицы, спускаются ниже, накрывают тяжело вздымавшуюся грудь. От этого сбивалось дыхание, зашкаливал пульс, и нега, томительная и обволакивающая, растекалась по венам. Хотелось большего.
С тех пор, как они переступили черту, ей постоянно хотелось большего. Это как наваждение. Дурман, перекрывающий собой все остальное: и прошлые обиды, и страхи, и опасения.
