Какой позор, прямо на глазах у мужчин! От стыда Доминика была готова провалиться сквозь землю, но не могла и с места двинуться. Каждое движение отзывалось новым спазмом в животе. Не больно, но сильно, выплескивая содержимое желудка на пол.
Да что же это такое?!
Она попыталась нащупать свои внутренние нити жизни, те, которые сейчас дали сбой, но сколько ни искала – все впустую. Она была здорова. Ни отравления, ни болей в желудке, ни хвори. Лечить было нечего.
Эрраш досадливо сморщил нос и цыкнул:
– Я, пожалуй, пойду.
Как он ушел, никто не заметил. Нику все еще полоскало, выворачивая так отчаянно, что не было возможности перевести дух, а кхассер сидел за столом, яростно сжимая кулаки и не замечая, что под его напором стальная ложка смялась, будто лист бумаги.
Брейр прикрыл глаза.
Он ошибся. Все-таки могла…
Наконец, ее отпустило. Внутренности перестало скручивать, и спазмы, от которых наворачивались слезы на глаза, исчезли, словно и не было. Чертовщина какая-то.
Сгорая от стыда, Доминика достала из кармана платок и приложила его к трепещущим губам. В такую некрасивую ситуацию она никогда в жизни не попадала, и не знала, как теперь смотреть в глаза кхассерам.
Виновато втянув голову в плечи, она обернулась к столу, и только теперь заметила, что они с Брейром остались вдвоем.
– Где Раш? – спросила растеряно. – Я не заметила, как он ушел.
– Еще бы ты заметила, – прохладно отозвался кхассер.
Гнев нарастал с каждым мигом, и только огромной силой воли удавалось держать его под контролем.
Ника видела, что он злился, и краснела еще сильнее, уверенная, что опозорила его перед братом. Так неудобно вышло. Некрасиво.
– Я все уберу, – голос дрожал, руки тоже, и весь организм дрейфовал в странной, зыбкой, словно водная гладь, легкости.
– Слуги уберут.
– Ты что, мне неудобно, – она протестующе затрясла головой. Не хватало еще, чтобы все в замке узнали, как она сегодня опростоволосилась. Это как же потом людям в глаза смотреть? – Ты прости, что я вот так… Не знаю, что произошло.
– Зато я знаю, – сказал он и выставил на стол пузырек с румянницей.
Со злорадной яростью Брейр смотрел, как она побледнела и, пошатнувшись, схватилась за спинку стула. Не надо было ни слов, ни объяснений – все отразилось на ее красивом и таком лживом лице.
Виновна. Зверь внутри бесновался, требуя расправы.
– Брейр… – начала она и замолкла, не в состоянии подобрать правильные слова.
Он не должен был найти этот пузырек, не должен был узнать, что она принимала румянницу. Это был ее секрет. Горький, постыдный, но только ее.
Вместо этого она сдавленно спросила:
– В каше была медуница? Поэтому у нее был такой особенный вкус?
Едва заметный кивок. Значит, проверял специально. А она, дурочка, не почувствовала ничего, не поняла. Все о каких-то лугах с цветами грезила.
– Значит, такой выбор ты сделала, – глухо произнес Брейр.
Он все еще не мог поверить, что это правда. Пытался отрицать, но неприглядная правда била наотмашь, причиняя боль.
Под его взглядом стало неуютно. Янтарь становился темнее и опаснее. Он прожигал, опаляя яростью.
– Понимаешь… – прошелестела она, но испуганно осеклась, когда кхассер вскочил на ноги, с грохотом опрокинув тяжелый стул.
– Ни черта не понимаю! – прорычал он, ударив ладонями по столу.
Посуда жалобно задребезжала, а высокий, узкий кувшин перевернулся и молоко разлилось по скатерти.
Ника отшатнулась. Таким кхассера она еще не видела. Агрессивный прищур, тело напряжено, как туго стянутая пружина, резкие движения. Хищник, готовый сорваться в любой момент.
– Я ни черта не понимаю, Ника, – гремел он, медленно приближаясь к ней. Сдерживаясь, чтобы не натворить того, о чем потом будет жалеть, – как так вышло, что моя женщина, та, с которой я планировал связать судьбу, выбрала вот это?!
Он схватил пузырек со стола и сунул ей под нос.
– Брейр, – взмолилась она, – послушай. Просто так вышло. Случайно…
– Случайно? – темные брови поползли наверх. – То есть ты случайно набрала травы, сварила зелье, спрятала его среди барахла и прикладывалась к нему при каждом удобном случае?
– Нет… то есть да… – она зажмурилась. Боги, как же сложно. – Просто я подумала, что не стоит нам торопиться. Надо привыкнуть друг к другу, подстроиться.
По тому, как темнели глаза кхассера, Ника поняла, что говорит что-то не то, и замолкла.
– Подстроиться, значит, – хмыкнул он, – и как подстроилась? Привыкла?
– Д…да…
– Ммм, – протянул он, – и сколькими жизнями ты проплатила это привыкание?
– Брейр!
Она никогда не ставила этот вопрос так. Не позволяла себе ставить. Потому что тогда становилось особенно горько, и совесть стягивала внутренности тугим узлом.
– Назови мне хоть одну причину, чтобы я смог принять твой выбор.
– Я просто боялась.
– Чего?!
Ника тонула в темнеющем янтаре и не могла признаться в том, что боялась момента, когда маленький кхассер разорвет ее изнутри. Язык не поворачивался сказать это вслух. Открывала рот, но страшные слова так и остались непроизнесенными.
– Я боялась, – замялась, подбирая тактичные слова, – что с беременностью будет что-то не так… что случится плохое с ребенком… или со мной.
