Ей необязательно что-то говорить. Я все равно знаю, о чем она думает. Ей не нужны слова, чтобы сказать, что Мэдди никогда бы так с ней не поступила. Мэдди бы рассмеялась и мило улыбнулась. Мэдди была бы послушной дочерью. По крайней мере, внешне. Мама никогда по-настоящему не знала свою дочь, которая боролась с собой в дневнике, которая молчала, чтобы никто не узнал ее настоящих чувств, которая сияла достаточно ярко, чтобы люди обращали внимание на то, что она хотела. Мама никогда не знала девушку, в которую, очевидно, влюбился Эдриан.
Мы с папой стоим молча, но про себя я умоляю его накричать на меня, продолжить ссору. Все, что мне нужно, – повод для того, чтобы продолжить кричать. Лишь дыхание гнева вновь воспламенит меня. Но он падает на стул за столом, опустив голову на руки. Его плечи несколько передергиваются, прежде чем я понимаю, что он плачет. Когда я поднимаюсь по лестнице, он продолжает плакать.
В укромном уголке, словно освещенные прожектором, сидят Эдриан и Грейс. Тихий смех моей сестры разносится по комнате, напоминая сирену, предупреждающую меня об опасности, которую я не хочу знать.
До этого момента я думала, что все в порядке, но теперь в моей груди все застыло. Холодно. Тяжело. Беспросветно. Внезапно наступает прозрение: игривое подшучивание Грейс над ним во время прогулки, то, как она смотрит на него сейчас. Он ей нравится.
Даже в этот единственный раз, когда парень проявляет ко мне хоть какой-то интерес, она не может оставить его в покое. Она – солнце, притягивающее всех на свою орбиту теплом и светом. Осознание того, что он ей нравится, что она всегда будет лучшей версией меня, что у нее всегда будет все, чего хочу я, что мои надежды на что-то большее были наивными и глупыми, разрывает меня на части.
Я слышу хлопки, будто теплая вода льется на кубики льда в стакане. В комнате воцаряется странная тишина, будто они тоже это услышали. Оба поднимают на меня глаза и пристально смотрят. Я прикусываю губу и поворачиваюсь.
– Мэдди, – говорит Эдриан.
– Мэдди, подожди, – вторит Грейс, хватая меня за руку.
– Почему, Грейс? – Все те годы, когда меня игнорировали и не замечали, вспыхнули в моем воображении, как фитиль. Я устала быть на втором плане. – Почему ты постоянно делаешь это? – кричу я.
– Делаю что? Эдриан сказал мне, что ты злишься на него…
– Ты?! – кричу я, обращаясь к Эдриану.
– Я не сказал почему, – говорит он, делая шаг вперед.
– Мы просто разговаривали, – перебивает Грейс.
– Ты ничего не делаешь «просто», ты всегда влюбляешь людей в себя.
– О чем ты говоришь?
– Мама и папа. Учителя. Тренеры. Друзья. Все! Ты не представляешь жизни без того, чтобы тебя любили и восхищались тобой.
– Это неправда. Я…
Мой смех обрывает ее фразу:
– Ты права. Все эти годы я была полной дурой, думая, что ты хочешь, чтобы все смотрели на тебя. По правде говоря, тебе было все равно, потому что в действительности это означало бы, что тебе пришлось бы замечать кого-то, кроме себя.
Грейс рычит сквозь стиснутые зубы:
– Я хотела помочь.
– Все вдруг захотели мне помочь. Со мной все в порядке!
Дрожь в голосе выдает меня.
– Я не сделала ничего плохого.
Вот он. Классический прием Грейс. Уклонение.
– Конечно, ты ничего не сделала. – Я встречаюсь с ней взглядом. Продолжать лгать ни ей, ни себе я больше не могу. – Ты никогда не делаешь ничего плохого, и не дай бог кому-нибудь предположить обратное.
Эдриан откашливается:
– Мы не были…
– Ты сказал достаточно, – говорю я, а Грейс резко оборачивается и обращается к Эдриану:
– Не вмешивайся!
Эдриан замолкает и садится на стул. Грейс снова поворачивается ко мне:
– Перестань быть такой ранимой. Я знаю тебя, Мэдди, и ты…
– Ты меня не знаешь. Ты совсем меня не знаешь! – Эти слова вырываются из темноты, где я их заперла, на поверхность. Слово не воробей… – Ты не представляешь, как тяжело каждый день видеть, что мы разные. Или каково это, когда мама и папа каждые выходные убегают к тебе на соревнования. Или как я чувствую себя, когда ужинаю дома в одиночестве, пока папа работает, чтобы оплатить твои клубные взносы, а мама возит тебя на тренировки. Ты не представляешь, как тяжело быть брошенной всеми друзьями, когда ты, собрав всю свою свиту, уезжаешь на выходные.
– Я приглашала тебя, но ты всегда была занята работой, – говорит она, пытаясь защищаться.
– Я согласилась работать няней, чтобы находиться в доме с четырехлетним ребенком, который рад твоему обществу. Это было лучше, чем таскаться за сестрой и каждый раз узнавать новые способы игнора.
– Тебя никто не игнорировал. – Ее взгляд скользит по моему плечу в сторону лестницы, где слышны удаляющиеся шаги и гулкая болтовня. – Мы можем обсудить это где-нибудь в другом месте?
– Я не возражаю, если мы останемся здесь. – Я чувствую присутствие одноклассников, стоящих у меня за спиной. – Да, меня игнорировали. Ты была слишком ослеплена вниманием своих друзей, чтобы заметить это. Они со мной не разговаривали. Они даже не смотрели на меня.
– Мэдди, пожалуйста, – умоляет Грейс, глядя через мое плечо, но не на меня.
