Это были сокровенные мысли Грейс, ее страхи, о которых она никому не рассказывала. Она написала письмо самой себе, высказывая все свои недостатки, что всегда старалась скрыть. Детектив Говард считал, что она была обозленной на саму себя и захотела покончить с собой, действуя под влиянием эмоций и написанного, и что я могла попытаться остановить ее. Он думал, это и есть то, что я храню в тайне.
– Значит, ты никогда не думала, что я… что я могла…
– Мэдди, мы знаем, что ты сделала все, что могла, чтобы спасти ее, – мама плачет, не пытаясь скрыть слез. – Мы никогда не винили тебя.
Эти слова словно открывают сейф, где я спрятала самый страшный вопрос. Но я должна его задать. Я должна проявить смелость, чтобы узнать правду.
Последние несколько лет своей жизни я сравнивала себя с Грейс. Я была сосредоточена на ее безупречности в спорте, в школе и в обществе друзей и сравнивала все это с собственными неудачами. Грейс была для меня всем тем, чем, по моему мнению, я не смогу стать. Я думала, что ей всегда будет открыт весь мир.
Но, может быть, это был не тот мир, чье признание мне требовалось. Может быть, это были лишь двое людей, стоящие сейчас передо мной.
– Вы не… – Мой голос ломается. – Вы не хотели, чтобы на ее месте была я?
Папа прижимает меня к груди так, словно мне пять лет. Его руки будто пытаются удержать меня в настоящем. Мама прижимается ко мне с другой стороны, и сквозь ее рыдания прорывается тихое «нет».
– Мы всегда любили вас обеих, – твердо говорит папа. Он плачет, но больше не пытается этого скрывать. – Мы никогда не делали различий между вами. Никогда.
Вот ответ, что я искала. Я никогда не хотела быть ярче или лучше Грейс. Я просто хотела быть по-своему заметной, чтобы на меня тоже обращали внимание.
Может быть, они всегда пытались разглядеть во мне что-то, но не я сама.
На следующий день доктор Кремер сидит напротив меня в своем темно-фиолетовом кресле. Диван не такой жесткий, каким я его помню. И до меня здесь бывали люди. Я не первая.
– Когда мы разговаривали в последний раз, вы пытались найти ответ на вопрос, кто вы есть без вашей сестры. Вам это удалось?
– Теперь я знаю, что я – не моя сестра, если вы это имеете в виду, – говорю я довольно сухо.
– Я рада, что вы это приняли.
– Вы знали, что я была в замешательстве, – продолжаю я. Слова доктора, сказанные на нашей последней встрече, теперь имеют совсем иное значение.
– Я знала, что сперва вам нужно принять то, что случилось с Грейс, и только потом вы сможете принять собственную личность.
– Мои родители говорили, что упоминали при мне Грейс, называли меня Мэдди, но я этого не помню.
Прошлой ночью они сказали мне, что не знали, как поступить, узнав об опасениях доктора Кремер. Они все еще пытались смириться с тем, что одна из дочерей умерла, и не могли осознать, что у другой может быть психическое расстройство.
Николь, встретившись со мной на парковке полицейского участка, не узнала меня, потому и не обняла. Не потому, что боялась сделать мне больно, а потому, что я не была ее лучшей подругой. И именно поэтому Эрика проявила ко мне эмпатию, ведь мы дружили. Неудивительно, что Райан Джейкобс, прочтя сообщение с подписью «Грейс Столл», заблокировал мой номер. Должно быть, он подумал, что кто-то выдает себя за погибшую одноклассницу. Думаю, в каком-то смысле так оно и было.
И Эдриан. Я не знаю, что он теперь обо мне думает.
– Ваши родители, – доктор Кремер подыскивает подходящее слово, – не хотели признавать, что вы страдали настолько сильно, что у вас появились галлюцинации. Как и вы, они отрицали неоспоримую истину.
Галлюцинации. Это слово звучит слишком формально и по-больничному.
– Иногда, – мягко говорит доктор Кремер, – когда наш мозг пытается защитить нас от причиняющих боль воспоминаний, он вытворяет забавные вещи. Во время наших сеансов я несколько раз упоминала Грейс, а вы вели себя так, словно ничего не слышите. Думаю, вы делали это не специально. Просто ваш мозг не позволял вам меня услышать.
