На домик-то уже хватает, но пока без гостишки, и жить на пенсии пока там не на что, заначки максимум на пять-шесть месяцев хватит. Так что придется кого-то местного сразу окручивать. Но по слухам от подружаек, мужики там до сорока лет с мамой живут и жениться не торопятся. А пока нет свадьбы, в ресторане платишь сама за себя, не говоря уже о каких-то дорогих подарках.
С другой стороны, заходят туда яхты дорогие; думаю, с голоду не помру в любом случае, на еду себе денег заработаю. Интересно, ну сколько он еще меня содержать будет? По проверенной информации от Сашки, Завадский девок всегда менял чаще чем туфли. А я вот уже на год задержалась, совсем непонятно за счет чего, и чьими молитвами.
Блин, если Петя сегодня не появится, придётся Сашке звонить, хоть он под страхом смерти запретил. Боится почему то, что узнают о нашем с ним старинном знакомстве с детдома. Забавно, конечно, было его увидеть как-то раз на выезде по работе, и как он меня узнал вообще непонятно. Приехали банкет обслужить с какими-то америкосами, и тут он ко мне подходит: – Алинка, ты, чоли? – Я аж офигела: вот так встреча через десять лет! А он оказывается теперь большой начальник: из худенького, забитого, но жутко умного мальчишки – вон какой солидный. Обменялись телефонами, договорились посидеть в рестике, за былое детдомовское аперолю выпить. Там он мне и предложил «случайно» с его начальником познакомиться. Говорит, тот в поиске очередной пассии для необременительного секса в уютной квартирке. А я по всем его хотелкам подхожу, типа, жалко Сашке меня стало: зачем старой детдомовской подружке по вызовам ездить, припаркую у папика. И ведь получилась у него всё – «случайно» организованная встреча с Петей в «Фитауте», «ой, мужчина, помогите с упражнением, а вы такой сильный, такой остроумный». А Петя же прям кобелитто, на комплименты и красивую попку сразу стойку сделал. А дальше дело техники, ресторан-караоке-гостиница-квартира. На всю комбинацию ушло пару недель. И вот уже год как Петя заезжает с завидной регулярностью в наше уютное гнездышко. Я считаю, что заслужила это; столько плохого за свои годы хлебнула, что многим на пять жизней бы хватило, так что менять ничего не хочу.
Когда мне было три года, умер отец. Как мне рассказали, чтобы кормить семью в начале девяностых, он начал воровать. Поймали его быстро, за небольшую кражу, посадили немного посидеть, отпустили. Там он подхватил туберкулёз, с чем и вернулся домой. К тому времени, когда он слёг, мать заразилась. И перестала хоть как-то ограничивать себя в алкоголе, скатываясь все больше и больше. Это я уже узнала потом, от воспитателей. Первые детские воспоминания более-менее адекватной картинкой – засранная в хлам хрущевка, вечно пьяная в слюни мать, постоянно хочется есть, грязная одежка, в квартире вонь, какие-то левые мужики, которые хоть немного подкармливали. Хорошо, что лет было сильно мало и меня никто из них не оприходовал: повезло, считай. В целом, росла беспризорником. Голодным ребёнком, который в одно время перестал гнушаться даже попрошайничать.
Холод и голод: эти два чувства вечной татуировкой отпечатались на мне на всю жизнь, и я всю дорогу пытаюсь эти татуировки свести. Но страх никуда не уходит, в этом и есть все мои мечты: жить там, где всегда тепло, и иметь заначку, чтобы не голодать.
Следующие осознанные воспоминания – уже детдом – там хотя бы была еда, хоть какая-то. Да, по-прежнему условия жизни были не сладкие, но такого чтобы не жрать три-четыре дня не было, такого не было. Детдом начала девяностых – отдельная тема для воспоминаний. Там в чем-то было хорошо, кормили три раза в день, но воспитатели били нещадно за любые оплошности, да и дети – это вообще самые злые существа на свете.