Всё это время, значит, сидел в кладовке, вот и куртка в пыли. Мой взгляд скользнул туда, и среди хлама я увидел огромный чёрный футляр от музыкального инструмента. Не это ли — та самая виолончель? Надо проверить.
Но топор — дело такое, опасное. Я тоже потянулся за оружием. Расстояние маленькое, а пьяный может пройти несколько шагов даже с пулевой раной и успеть ударить, пока не грохнется сам.
— Положи, Яха… — предупредил Устинов. — Не доводи до греха.
— Они опять вернулись, — проговорил Ручка. — Опять… поют! Чтобы я душил кого-то! Черти долбанные, они здесь ходят и ходят!
— Вот видите! — торжествовал Кобылкин. — Допился до белочки, слышит голоса и душит! Вот и…
— Яха! — позвал я. — Хватит! Не дури!
Топор грохнулся на пол, Ручка взялся за седые патлы, будто хотел их выдернуть.
— Опять поют, — пробормотал он.
— Прямо сейчас поют? — спросил я, ещё надеясь до него достучаться.
— Нет… — он действительно ответил именно мне, — я только пришёл, они давай петь. Потом затихли, — судмед затравленно огляделся по сторонам. — А потом тоже пели, и ходили тут, черти поганые! Потом тихо — и опять! Я спрятался в кладовку. А это вы припёрлись. Ох, как же достало…
— Ну, надо всё равно его увозить, — начал я.
Что-то не билось. Как тогда, с Кащеевым. Хотя улики твёрдые, как и в тот раз, но…
Ручка бессильно опустился на кровать… и тут же вскочил, нырнул в кладовку и захлопнул дверь.
— Вот *** твою мать! — Устинов вертел головой и прислушивался, с испуганным видом отошёл к стене. — А чё, белочка по воздуху передаётся? Или это я что недавно пил?
— Я тоже это слышу… И правда поют, — заметил Якут. — На латыни.
Пели хором, и я сразу понял, откуда шёл звук. Вот чего мне тогда не понравилось, тот странный фоновый шум. Я подошёл к шкафу, посмотрел внутрь, достал платок и взял с краю небольшой красный кассетный плеер с надписью Stereo.
Динамиков у него нет, поэтому к нему подключена маленькая монофоническая колонка из такого же красного пластика, что и сам плеер. Батарейки он должен жрать как не в себя, но сейчас заряд ещё оставался.
Плеер крутил кассету, из колонки шёл звук. Хоровое пение, на латыни. Сразу вспоминались все эти ужастики типа «Омена», где постоянно в страшные моменты пели монахи.
Я нажал на «стоп», и плеер замолчал. А потом снова на воспроизведение. Хоровое пение продолжилось, но теперь запись резко прервалась щелчком.
— Задуши соседку, — послышалось из колонки. — Задуши её — или убью тебя. Задуши…
Голос растянутый, неестественный, записанный с каким-то эффектом замедления, но фоноскопическая экспертиза должна показать, кто это говорил для записи…
Снова щелчок, потом песня продолжилась, но вырубилась, звука не было, хотя кассета крутилась дальше.
Так, это что получается — кто-то поставил плеер, включил и ушёл. Запись эта с голосом была только ближе к концу, значит, заиграть она должна была не сразу, потому что техника эта — простая, аналоговая, не настроить, чтобы включилось ко времени.
Так, понял… Ручка, значит, зашёл домой, и разуться не успел, как кто-то включил этот плеер ещё подъезде. Судмед испугался до чёртиков и забежал в кладовку. Тогда злодей вошёл в квартиру, поставил плеер в шкаф, чтобы, когда Ручка расслабится, песня заиграла снова. Хотят, чтобы он свихнулся — мол, опять белочка, как в тот раз. А алкаши в состоянии белой горячки и вправду могут натворить бед, а потом не вспомнить. И никто уже не удивится, обнаружив у него струну, которой душили людей…
Та-а-а-ак, а не этот ли меломан, любитель хорового пения, оставил здесь улику? Ведь тогда точно кто угодно обвинит Ручку — вот псих, и улики твёрдые, все в это поверят.
— Ну, — Кобылкин потёр вспотевший лоб. — Всё понятно, Ручка слышит музыку и идёт убивать.
— А вот кто её ставит? — спросил я. — Ещё и записи делает, что душить надо. Зачем его довести хотят до психушки?
— Это другой вопрос, — следак отмахнулся.
— Это один и тот же вопрос, — настаивал я. — Тот, кто это притащил сюда, делает это не для прикола. Струна — улика твёрдая. Подстава это, Гена. Сечёшь?
— Ну… да… — Кобылкин шумно выдохнул, но согласился.
А я забросил плеер в пакет: вряд ли на нём есть отпечатки, но проверить не мешает.
— Яха, выходи! — Устинов постучал в дверь кладовки. — Нет больше чертей никаких. Мы у них… это, документы проверили, у них регистрация просроченная, пришлось им назад в ад уматывать.
— Точно? — спросил Ручка через дверь.
— Точно-точно!
— Васька! — судмед выскочил в комнату и бросился к Устинову, чтобы крепко обнять. Тот удивился, но на объятия ответил и похлопал по спине. — Как же они меня достали, ты бы знал… смерти моей хотят… чтобы в психбольницу загребли… а это что? — спросил Ручка, глядя на плеер в моих руках.
— А это твои черти, — я снова включил музыку.
Правда, долго не поиграло, кассету начало тянуть. Батарейки садились, теперь если только их вытаскивать и тереть друг об друга, чтобы снова послушать.
— Так это… это запись⁈ Вот же суки! — с негодованием вскричал судмед.
Глаза у него стали ещё более дикие.
— Кто мог тебе положить такое?
