Дом, где мы были, весьма своеобразные имел стены. Обиты они были сухой штукатуркой, на них были углем нарисованы красноармейцы в буденовках. Атам, где шея, картон разрезан, в разрез пропущена веревка, обвивая вокруг шеи петлю, как у повешенного, а другие концы привязаны к крюку в потолке. Но мы это заметили только утром. Да, я еще сказал, что из нашего дома из единственного станкового пулемета могли бы, если бы его занимали финны, положить батальон. Что же они действовали без разведки? Не заметили такую опасную позицию? Во всяком случае, по нам они не сделали ни одного выстрела, слава богу. Но они не знали, что там свои.
Забыл сказать, что немецкая овчарка капитана Минеева перед тем, как мы вышли из болота на берег, все же его предала – убежала с навьюченной на нее полевой сумкой, в которой были все его документы, на одном боку, а на другом – автомат «Суоми». Наверное, собака не побежала в село, иначе финны всполошились бы. А так они нас не ожидали, что и предрешило успех. Я Минееву говорил, что зря он доверился немецкой овчарке, вот она его и подвела. Капитан сказал, что самый главный секретный документ – это его записная книжка с фамилиями, именами и отчествами всего батальона, а она при нем, а в сумке полотенце, мыло, сухари, бинты и более ничего. За эту операцию, за участие в ней был награжден орденом Красной Звезды. Несколькими месяцами позже он же сочинил замечательное четверостишье, где упоминался этот орден, но об этом в свое время. Все наступления он прошел с нашей ротой – и стрелял, и окапывался. Наградили его не зря. Будь моя воля, я бы всех награждал: кто учитывает меру участия, степень полезности участников боев – и солдат, и командиров? В Токарях мы пробыли еще до полудня, догнали нас батальонные тылы, боепитание, пополнились боеприпасами. Старшина Петров покормил нас обедом.
Кроме Шелегина, никто из моего взвода не был убит. А вообще рота потери понесла небольшие: убили сержанта Федорова и еще несколько человек, в том числе и Иванова, а наш парторг Суэтин принял его за меня. Иванов при жизни носил такие же, как у меня, усы, и по этому признаку парторг принял его за меня. О чем передал по команде, послал похоронку, снял с партийного учета. А когда через несколько дней увидел меня, то страшно удивился и озадачился, как же ему быть с восстановлением. Я сказал парторгу, чтобы он как хочет, а похоронку пусть вернет: нечего родных расстраивать, а с учетом, какая там важность, пусть подождет до конца наступления, может быть, и убьют. Впрочем, когда наступила передышка, товарищи на собрании, чтобы подшутить над Суэтиным, предложили от восстановления воздержаться до окончания войны, взносы платить условно, а так как убитый Иванов, скорее всего, не воскреснет, то с учета снять его. Парторг наш мужик был очень приличный, все мы к нему относились с большим почтением, был до войны паровозный машинист и в годах.
Ночью мы заняли деревню и станцию Ревсельга. Тут мы настигли финнов. Спросил я у местного жителя, были ли тут партизаны. Он сказал, что в начале войны один мужик из их села, кажется, встречал партизан. Тогда же бабы показали на подходящего к лесу человека и сказали, что это староста и что он в начале войны выдал двух летчиков, которые остались в их деревне на ночь, когда пробирались к фронту. Я спросил их: что же вы его упустили? Они сказали, что боялись, так как у него пистолет. Я им сказал, что никуда не денется: кому надо, поймают и разберутся, а нам не до них. Рядом с железной дорогой – шоссе, вот по нему мы и пошли. С обеих сторон штабеля пробсов – ошкуренных двухметровых деревянных стоек для проходки шахтных штреков. Все эти штабеля горели: были подожжены из середины штабеля. Чтобы загасить очаги пожаров, нужно раскидать весь штабель. Нам это было не под силу. Пробовали в эпицентр бросать противотанковые гранаты. Иногда, правда, очаги пожара ликвидировались. Головешки разлетались – иногда гасли, а иногда и становились новыми очагами возгорания. Мы же преследовали противника. Отступили к огромному селу и станции Пай.
