Там, разумеется, никого не было. Во всем университете никого не было, кроме дежурного на вахте, да и тот то ли спал, то ли помер. В этих пустых гулких коридорах, в темных проходах, упирающихся либо в глухие тупики, либо в мутные, годами немытые окна, можно было снимать фильмы ужасов — звук моих же собственных шагов так неприятно отражался от стен, что я невольно начала красться на цыпочках. При этом разгулявшееся некстати воображение здорово меня подводило: все казалось, что за спиной кто-то старательно имитирует каждое мое движение, и, понятно, не прекрасный принц. В общем, я была рада, когда вновь выбралась на улицу — черт с ним, с переводом.
Там, снаружи, тоже было пусто. Голые ветки обледенели и терлись друг о друга. Ветер пытался содрать объявление у входа — новенькое, яркое, оно уже было слегка ободрано по углам. Текст не пострадал — оно было очень прочно приклеено.
«Порядок — это жизнь!
Комитет спасения — это порядок!
Вступайте в отряды Комитета спасения!»
Притом, как всегда, за этим завлекательным текстом, как и во множестве подобных ему (они в последнее время начали появляться на столбах и стенах, как разноцветная плесень), больше ничего не следовало — ни телефона, ни адреса.
Рядом висели еще объявления — помельче, на бумаге поплоше, написанные от руки:
«МУЖСКАЯ РАБОТА ДЛЯ ТЕБЯ!
Ты — настоящий мужчина и ищешь работу?
Итальянская улица 8, кв. 40 спросить Мишу.
Оружие свое».
«Продаются или меняются свечи и кирасиновые лампы».
Так и было написано — «кирасиновые». Плоховато у нас с родной языкой.
Тучи, которые давно нависли над заливом, наконец-то разразились снежным зарядом, да таким плотным, что, когда он рухнул на город, на порт, на старую площадь, где ветер разносил вдоль стен какой-то случайный мусор, даже дышать стало трудно. Зима в этом году выдалась холодная и затяжная, весна все никак не наступала, хотя уже была середина марта. Все летние запасы были уже подчищены, в магазинах одна гнилая картошка, цены в коммерческих ларьках просто дикие, а продуктовую карточку у меня украли. Может, оно и к лучшему — она все равно была поддельная, а за подделку теперь и шлепнуть могут. Одним словом, ходила я постоянно голодная, и потому мне все время было холодно. Еще мне было холодно потому, что левый ботинок подтекал. Вода дырочку найдет.
Бытует такое мнение, что на годы войны, разрухи и гражданских катаклизмов по какому-то зловредному капризу природы обычно выпадают очень суровые зимы. На самом деле это не так, конечно. Зимы выпадают разные. Просто они тяжелее переносятся из-за постоянного недоедания и застарелой усталости — вот и кажется, что они тянутся вечно. Потому и запоминаются лучше.
А тут еще из-за всех неурядиц людей начал косить какой-то зловредный грипп. Может быть, если бы между городами сохранилось постоянное сообщение, было бы еще хуже — ходили слухи, что поблизости гуляет не то чума, не то холера, — я скорее готова поверить в чуму, потому что для холеры пока холодновато. Она разгуляется летом.
От холода и тоски я поняла, что домой мне идти не хочется: добраться-то я доберусь — час пешком от силы, но тут же и рухну. У меня уже ныли не то мышцы, не то кости, как это обычно бывает перед простудой, а та нога, что была мокрой, так и вовсе заледенела. Мне бы посидеть где-нибудь, отогреться, попить чаю или просто кипятку, а потом и двинуться к дому с новыми силами.
Я озиралась, прикидывая, к кому тут поблизости можно зайти, и решила, что лучше всего навестить Катюшу. Она жила совсем рядом. Еще неподалеку жила Нелька Поплавская с мужем и четырьмя детьми, но муж ее последнее время никак не мог найти работу, весь день сидел дома и дурел от тоски и беспомощности, а слушать родительские скандалы и детские истерики мне было неловко. Поэтому я отправилась к Катюше — через два квартала, во двор под арку и на четвертый этаж.
На мраморных плитах роскошной щербатой лестницы был нарисован то ли Флинстоун, то ли Адамс, я их вечно путаю, совершенно синий, но нарисован похоже, витражное окно в пролете было частично выбито еще три года назад, но даже теперь оно было заботливо заслонено фанерой. Светлее от этого не стало, но снег и ветер сюда не залетали. От одной из боковых стен шло такое тепло, что меня притянуло к ней, как магнитом. Я дотронулась ладонью до грязной штукатурки — дом топили. О, Господи!
Мне повезло еще раз — Катюша была дома. Незваные гости в наше время радости не вызывают, но Катюша была человеком кротким и гостеприимным, а я на халтурные заработки свои купила черствое коммерческое печенье — просто, чтобы избавиться от угрызений совести.
Тут выяснилось, что я не единственный гость. У Катюши уже сидел какой-то шофер-междугородник — очень молодой и очень мрачный, агрессивно-мрачный, в кожаной куртке и со шрамом на лбу.
