В сентябре после первых прохладных ночей наступили прохладные дни, листва в парке начала желтеть, и стало ясно, что лето кончилось. Дела на фронте шли хуже некуда, взять Сан-Габриеле так и не удалось. Бои за плато Баинзицца отгремели, и к середине месяца та же судьба постигла горную гряду Сан-Габриеле. Операция провалилась. Этторе вернулся в действующую армию. Лошадей увезли в Рим, так что скачкам пришел конец. Кроуэлл тоже отбыл в Рим, а оттуда в Америку. В Милане прошли две антивоенные демонстрации и особенно мощная в Турине. В клубе британский майор сказал мне, что на плато Баинзицца и в горах Сан-Габриеле итальянцы потеряли сто пятьдесят тысяч убитыми. И еще сорок тысяч в Карсо. Под выпивку у него развязался язык. Он рассказал, что на нашем фронте в этом году все закончено и итальянцам придется умерить свои аппетиты. Что наступление во Фландрии захлебнулось. Если масштабы наших потерь продолжатся, через год союзники спекутся. Мы уже спеклись, сказал он, но пока до людей это не дошло, все, считай, в порядке. Мы спеклись, только не надо это признавать. Войну выиграет та страна, которая последней признается, что она спеклась. Мы еще выпили. Я уже в штате? Нет. А он – да. Все это бред сивой кобылы. Мы сидели одни в клубе, удобно расположившись на большом кожаном диване. Его сапоги из матовой кожи были идеально начищены. Отличные сапоги. Все это бред сивой кобылы, сказал он. Все мыслят исключительно дивизиями и численностью личного состава. Все меряются дивизиями, чтобы положить очередную, едва ее заполучив. Армия спеклась. Немцы одерживают победы. Вот это солдаты. Старый гунн – вот солдат. Но они тоже спеклись. Мы все спеклись. Я его спросил про русских. И эти спеклись, сказал он. Скоро сами увидите. На очереди австрийцы. Если они получат от гуннов несколько дивизий, то справятся. Пойдут ли они этой осенью в наступление? Конечно, пойдут. Итальянцы спеклись. Это всем известно. Старый гунн пожалует сюда через Трентино, перережет железнодорожное сообщение в Виченце, и что тогда будет с итальянцами? Они уже попробовали это в шестнадцатом, сказал я. Но без немцев, уточнил он. С немцами, возразил я. Сейчас все будет по-другому, заявил он. Тогда было слишком просто. Теперь они попробуют что-нибудь затейливое и уж спекутся по полной.
– Мне пора, – сказал я. – Надо возвращаться в госпиталь.
– Пока, – кивнул он. И бодро напутствовал: – Желаю удачи!
Его пессимистический взгляд на мир и веселый характер составляли резкий контраст.
Я заглянул в парикмахерскую и побрился, после чего отправился в госпиталь. Моя нога давно уже вела себя прилично. Три дня назад как раз был осмотр. Но оставались еще кое-какие процедуры перед прохождением курса терапии в «Ospedale», и я зашагал по боковой улочке, стараясь не хромать. Под аркадой старик вырезал силуэты. Я остановился понаблюдать. Ему позировали две барышни, и он вырезал их вместе, ловко орудуя ножницами, а на девушек глядел, склонив голову набок. Девушки хихикали. Старик показал мне силуэты, прежде чем наклеить их на белый лист бумаги, а затем протянул барышням.
– Хороши, да? – сказал он. – А как насчет вас, лейтенант?
Барышни ушли, со смехом разглядывая свои силуэты. Они были симпатичные. Одна из них работала в винной лавке напротив госпиталя.
– Ладно, – сказал я.
– Снимите пилотку.
– Нет. В пилотке.
– Получится не так красиво, – сказал старик, – зато по-военному. – На последних словах он просветлел.
Он покромсал черную бумагу, отсоединил верхний слой от нижнего, наклеил силуэт на картон и протянул мне.
– Сколько с меня?
– Нисколько. – Он протестующе замахал рукой. – Это вам подарок.
– Пожалуйста. – Я выложил несколько медных монет. – Доставьте мне удовольствие.
– Нет. Я уже доставил себе удовольствие. Подарите это своей девушке.
– Большое спасибо и до встречи.
– До встречи.
