– Всех бутылок мне отсюда не видно, но скорее всего да.
– И давно это продолжается?
– Я сам их покупал и приносил сюда, – объяснил я. – Ко мне часто заходили итальянские офицеры, и я держал для них коньяк.
– Но сами вы не пили? – риторически спросила она.
– Сам я тоже пил.
– Коньяк. Одиннадцать пустых бутылок и еще эта «медвежья».
– Кюммель.
– Я велю их унести. Больше у вас нет пустых бутылок?
– На данный момент нет.
– А я еще вас жалела, когда вы заболели желтухой. Вы недостойны жалости.
– Благодарю.
– Наверное, вас трудно винить в том, что вы не желаете возвращаться на фронт. Но, я думаю, вы могли бы найти более тонкий ход, чем провоцирование желтухи с помощью алкоголизма.
– С помощью чего?
– Алкоголизма. Вы не ослышались.
Я промолчал.
– Боюсь, что, если вы ничего лучше не придумаете, вам придется после поправки отправиться на фронт. Я не считаю, что самозаражение желтухой дает вам право на отпуск для поправки здоровья.
– Вы не считаете?
– Не считаю.
– Вы когда-нибудь болели желтухой, мисс Ван Кампен?
– Нет, но я наблюдала много случаев.
– Вы видели, какое удовольствие от этого получали пациенты?
– Все-таки это лучше, чем фронт.
– Мисс Ван Кампен, вы когда-нибудь видели мужчину, который, чтобы вывести себя из строя, разбил бы себе мошонку?
Этот вопрос она проигнорировала. Перед ней стоял выбор: проигнорировать вопрос или уйти. Уйти мисс Ван Кампен пока не была готова – слишком долго она носила свою нелюбовь ко мне и теперь намеревалась сорвать куш.
– Я знала много мужчин, наносивших себе увечья, чтобы только не попасть на фронт.
– Вопрос был не об этом. Мне тоже приходилось видеть самовредительство. Я вас спросил, видели ли вы мужчину, который, чтобы вывести себя из строя, разбил бы себе мошонку. Ведь по ощущениям это ближе всего к желтухе, и, думается, немногие женщины его испытали. Вот почему, мисс Ван Кампен, я вас спросил, болели ли вы желтухой. Потому что если вы…
Но она уже покинула комнату. Вскоре ко мне пришла мисс Гейдж.
– Что вы такое сказали Ван Кампен? Она в ярости.
– Мы сравнивали наши ощущения. Я собирался ей заметить, что если она не рожала…
– Вот дурачок, – оборвала она меня. – Ей нужен ваш скальп.
– Он у нее в руках, – возразил я. – Она лишила меня отпуска, а теперь еще может подвести под военный трибунал. Ей хватит мстительности.
– Вы ей никогда не нравились, – сказала Гейдж. – Из-за чего сыр-бор?
– Она утверждает, что я напился до желтухи, чтобы не возвращаться на фронт.
– Пф-ф. Я присягну, что вы в рот не берете. И все остальные присягнут.
– Она нашла пустые бутылки.
– Я вам сто раз говорила, чтобы вы их выбрасывали. Где они сейчас?
– В шкафу.
– У вас чемодан есть?
– Нет. Сложите их в рюкзак.
Мисс Гейдж так и сделала.
– Я передам привратнику, – сказала она и направилась к выходу.
– Минуточку. – В дверях стояла мисс Ван Кампен. – Я забираю эти бутылки. – Рядом с ней стоял привратник. – Отнесите, пожалуйста, – обратилась она к нему. – Я их покажу доктору, вместе с моей докладной.
Она отбыла и следом за ней привратник с рюкзаком. Он хорошо знал, что там внутри.
Ничего особенного не случилось, если не считать того, что я остался без отпуска.
В тот вечер, когда я должен был возвращаться на фронт, я послал привратника занять мне место на поезд из Турина. Там он формировался, в Милан прибывал около десяти тридцати, а отправляться должен был только в полночь. Чтобы заполучить сидячее место, надо было проникнуть в поезд сразу по прибытии. Привратник взял с собой приятеля, пулеметчика, находящегося в отпуске, в прошлом работника портняжной мастерской, полагая, что вдвоем они уж как-нибудь застолбят одно местечко. Я дал им денег на перронные билеты, и они взяли мой багаж – большой рюкзак и два вещевых мешка.
Около пяти часов я попрощался со всеми в госпитале. Мой багаж был у привратника в сторожке, и мы договорились, что я приеду на вокзал незадолго до полуночи. Его жена расплакалась. Она называла меня «синьорино», вытирала слезы, пожимала мне руку и снова плакала. Я похлопал ее по спине, и она снова разрыдалась. Она штопала мои вещи. Это была веселая, маленького росточка, коренастая седая женщина. Но когда она плакала, от веселья на лице ничего не оставалось. Я зашел в винную лавку на углу и стал у окна. Было уже темно, холодно и туманно. Я заплатил за кофе и граппу и посматривал на прохожих в свете витрины. Увидев Кэтрин, я постучал в стекло. Она увидела меня, улыбнулась, и я вышел к ней. Она была в синем плаще с капюшоном и мягкой фетровой шляпке. Мы пошли по тротуару мимо винных лавок, пересекли рыночную площадь и через арку вышли на соборную площадь. Здесь проходила трамвайная линия, а за ней находился кафедральный собор. В тумане он казался белым и вымокшим. Мы пересекли трамвайные пути. Слева магазины с освещенными витринами и вход на галерею. Площадь утопала в тумане, и собор вблизи оказался огромным и действительно мокрым.
– Хочешь зайти?
– Нет, – ответила Кэтрин, и мы пошли дальше.
