Домой. Я же совершенно забыл, где мы и что значит это слово. Без Лешки все совсем не так, хотя он та еще заноза. Саша вопросительно смотрела на меня. Почему-то было неловко и оказалось, что разговаривать и смеяться больше не о чем.
Я прихватил с камня почти пустую бутылку молока и кивнул.
– Идем?
Возможно, мама уже вернулась. Последнее время она все чаще возвращалась домой раньше обычного и молча пила на кухне чай, глядя в окно. В такие моменты я не приставал к ней с вопросами, просто уходил к себе.
Пашка. Он сидел на скамейке, опустив голову и без особого интереса взглянул на меня, когда мы проходили мимо. Криво усмехнулся, как обычно, но ничего не сказал. Действительно отличный день!
– Эй, мелкая.
Это явно не мне. Я все же вздрогнул и шагнул в подъезд. Саша стояла, прислонившись спиной к проему и не спешила пойти за мной.
– Тут живешь что ли?
– А ты?
Пашка кивнул на балкон над головой.
– Переехала?
– В гостях. Семечек дашь?
Пашка порылся в карманах и отсыпал ей пол ладони.
– Мамка гулять отпускает?
– Мамка наблюдательная.
Он усмехнулся и махнул рукой.
– Ясно. Тогда бывай, козявка.
Саша забежала в подъезд и едва не налетела на меня.
– Ты чего тут?
– А ты чего с ним разговариваешь?
– А что?
– А ничего! – я пошел вперед не оборачиваясь.
Мама уже была дома. Видимо, сегодня их отпустили пораньше. Она сидела на кухне и смотрела в окно, упираясь локтем в подоконник. Я подумал было, что она высматривала нас, но мама обернулась не сразу, даже когда я тихонько позвал ее.
Я видел ее однажды такой. В тот день, когда я заметил, что большие резные шахматы пропали со стола. Они стояли там целый месяц, на своем законном месте, хотя были не мои. Даже с расставленными фигурами, ожидающими нового хода. И вдруг стол стал непривычно пустым, а мама сказала, что дядя Миша, учивший меня тайнам этой захватывающей игры иногда по вечерам, пока мама готовила ужин на троих, приходить больше не будет. Шахматы, не доигранную партию и часть маминой жизни дядя Миша унес с собой.
– Мам, ты чего?
Она обернулась, попыталась улыбнуться, но уголки губ задрожали.
– Ничего, Слава. Просто на работе устала. Завтра отосплюсь и все хорошо будет.
– Так завтра же вторник, – напомнил я. – Ты что ли не пойдешь в институт.
Она развела руками и включила плиту. Огонь под чайником вспыхнул синим цветком.
– Не пойду. Больше.
Я стоял в дверях, ничего не понимая. Мама подозвала меня, прижала к себе крепко и поцеловала в висок. И долго не отпускала.
– Мам?
– Да. Задумалась. Голодные, наверное, нагулялись? Сейчас я приготовлю что-нибудь. Зови Сашу.
Ели мы в зале, забравшись с ногами на диван и прижав к груди глубокие тарелки с жареной картошкой. По «Пирамиде» опять крутили «Назад в будущее». Мы долго смеялись, почти в голос над Макфлаем с его гитарой, прической доктора Брауна и недотепами из пятидесятых годов, а потом вдруг стало тише. Я понял, что мама спит.
Странная штука – летнее утро. Зимой все понятно – темень страшная, в окне качается фонарь под порывами ветра со снегом и противно пищит будильник, а ты идешь на холодную кухню, включаешь свет и радио на стене, чтобы немного проснуться, понимая, что солнце взойдет еще нескоро. Летом все иначе. Во сколько не проснись, небо светлое и из окна уже веет теплом, напоминая о том, что денек будет жарким. Даже не знаешь, проспал ты или, наоборот встал слишком рано.
Я долго лежал и смотрел в белый потолок со следами от комаров, которых настигло возмездие. За тонкой стеной еще спали, наверное, мама и Саша. В голову лезли мысли и прошедшем и о предстоящем дне. Я представлял, как выхожу из подъезда и, обняв Сашу за печи, увожу ее от открывшего на полуслове рот Пашки. В мечтах я всегда был решительным и достаточно сильным, иногда даже слишком. Пашка часто страдал от побоев и даже жаловался своем маме, принимавшей, как правило, мою сторону в конфликте. Иногда мне казалось, что такие люди как Пашка – как камень в ботинке, бесполезные и только мешающие. Избавься от такого, и ничего страшного не произойдет, только спасибо другие скажут. Казалось бы, ну что мешало им получить квартиру в другом доме или Пашке родиться в другом городе? Или вообще не рождаться. Двор был бы спокойным и тихим, со старушками на лавках и малышней в песочнице.
Я поднялся хмурым, пошел на кухню, где шумела вода.
Саша мыла чашку в раковине, кивнула сне и села за стол. Мамы не было, но на тарелке лежали два бутерброда с маслом.
– Не знаешь, чего тетя Юля плакала ночью?
Я пожал плечами. Масла не хотелось, но ничего другого в холодильнике не было.
– Она с кем-то еще утром ругалась по телефону. Говорила что-то вроде: «Мне что теперь, на рынок идти?» и «Помогла, спасибо!».
– Голос повышала? – спросил я.
– Да, вроде.
– Значит с бабушкой.
Мама всегда была очень спокойным человеком. Даже когда я показывал свой характер, который у меня был только дома, она поджимала губы и вздыхала, но не ругалась. Казалось, что копит крики и злость для случая, когда в трубке послышится бабушкин голос.
– Куда пойдем сегодня?