Синяк мама не заметила. Да его толком и не было еще. Почернеет он завтра, а послезавтра нальется фиолетово-синим.
Проснулся я рано. Меня разбудил дождь. Он хлестал по железному карнизу и барабанил в окно. Часы на стене показывали начало седьмого. Поначалу я надеялся, что дождь прекратится, выползет солнце, разгонит тучи и просушит лужи. Нас ждала моя старая улица со всеми ее знакомыми закоулками, тайнами и секретами. Но дождь только усиливался, раззадоривал себя, превращаясь в настоящий ливень.
Далеко на горизонте сверкали молнии. Я слушал раскаты грома, положив голову на подоконник, смотрел как под порывами ветра дрожит белая стена дождя, изгибается, словно живая. Все еще спали. Говорят, в дождь хорошо спится, а со мной все наоборот. Наверное, потому что дождь я любил больше всего. Как яростную стихию, от которой спасают панельные стены и стекла, как силу, которой не могут сопротивляться даже те, кто считает себя самым сильным, как оправдание не покидать родную комнату. Я обожал осень за бесконечные дожди. Но сегодня мне хотелось тепла и солнца.
Хлопнула дверь на кухню. Мама или просто сквозняк. Если зашумит чайник, то точно не сквозняк. Натянув трико с лямками и рубашку, я поплелся на кухню.
– Чего не спишь? – мама задумчиво смотрела в холодильник. Чайник на плите начинал закипать.
– А ты?
– Привычка.
Мама достала батон и кусок масла.
– Ты на работу больше не пойдешь?
Мама замерла над разделочной доской, потом отвернулась и принялась копаться в ящике стола. Копалась долго, изредка вытирая рукавом нос, но так и ничего оттуда не достала.
– Пойду, Слава. Потом, – она повернулась ко мне, улыбнулась и щелкнула по носу. Ее глаза блестели. – Нашла кое-что в поликлинике. По вечерам. Иногда по ночам. Справимся.
– Врачом? – спросил я.
– Почти. Санитаркой.
Я смотрел как она намазывает на батон жесткое масло. Оно крошилось и никак не хотело сдаться тупому ножу.
– А Лешкины родители жвачкой торгуют.
– Ага, – мама быстро завертелась с чайником. Он жег сквозь тонкое полотенце, а чашки куда-то запропастились. – Кстати, насчет этого. Я вам дам пятьсот рублей с Сашей. Купите что-нибудь вкусное себе.
– Так дождь же, – напомнил я.
Мама растеряно кивнула.
– Да. Не подумала, – она сделала глоток чаю, обожглась, хлебнула еще. – Ну, как вы с Сашей, подружились?
Я неуверенно кивнул. Обсуждать с мамой не хотелось.
– А это откуда?
Я потрогал ноющую щеку.
– Об косяк в подъезде. Темно.
– Осторожнее надо. И хорошо бы лампочку ввернуть.
Я взял бутерброды и чай к себе. Недочитанный Уэллс с радостью окунул меня в мир элоев и морлоков, странных растений и кричащих бабочек над мертвым океаном.
– Можно? – в дверь просунулась Саша с большим бокалом чая. Раньше это был дяди Миши бокал. Потом ничей. Для гостей.
– Да, – я смахнул с неприбранной кровати крошки и отложил книжку.
Саша поставила чай, всмотрелась в мое лицо и аккуратно прикоснулась к щеке тонкими пальцами.
– Болит?
– Немножко. Слушай, не получится сегодня на Фабричную сходить.
– В другой раз сходим. Пришла просить у тебя помощи.
Я недоверчиво взглянул на Сашу.
– Сказала тете Юле, что мне скучно, и она посоветовала почитать книжку.
– Мне она тоже так говорит, когда надоедаю.
– Посоветуешь что-нибудь?
Я критически осмотрел полку.
– Тут фантастика в основном.
– Ясно. Я тогда в стенке посмотрю. Там, вроде бы, еще стоят.
Кроме Набокова и Мандельштама, которые постоянно попадались на глаза, ничего я там больше не помнил. Несколько скучных томов Пикуля и какие-то стихи. Моя библиотека богаче и интереснее. Конечно, никакая не затмит собой бабушкину, в которой помимо какой-то дряни в цветной обложке с названием «Богатые тоже плачут», встречались интересные вещи. Однажды я случайно наткнулся на сборник Стругацких, затесавшийся среди военных романов. А потом добрался до «Любовника леди Чаттерлей», который листал много дней подряд, перечитывая полюбившиеся моменты. Саше об этом, конечно, рассказывать не стоило.
– Ты рисуешь? – она с любопытством рассматривала мои тетрадки, которые я совсем забыл убрать со стола.
– Да, немножко.
Я со скучающим видом попробовал вытащить тетрадь из-под Сашиного локтя.
– И пишешь что-то. А что это?
– Ничего интересного.
Саша некоторое время читала, морщив лоб, потом отложила тетрадь в сторону.
– Неразборчиво.
Я сконфуженно бросил тетрадь в стол. Мне хотелось, чтобы Саша прочитала что-нибудь, сказала свое мнение, пусть даже и плохое. Я вдруг понял, что ей могу показать свои каракули. Только ей и никому больше. Мама, не дочитав наградит улыбкой, в которой будет напополам умиления и жалости ко мне, Лешка начнет зевать на второй странице. А Саша… Саша просто закрыла тетрадь и положила на место. Словно это что-то совсем неважное, глупое как детская игрушка, которую давно пора отправить на свалку. Сам же сказал – ничего интересного.
Саша сидела напротив меня, положив руки на спинку стула. За ней хлестал по стеклу дождь. Я вспомнил, как однажды попал под такой дождь, почти год назад. Открыл было рот, чтобы рассказать, но передумал.