Мы присели на теплые трубы, из обмотки которых тут и там торчали клочья стекловаты. Покопавшись в траве, Саша извлекла бутылку еще прохладного «Тархуна».
– Хочешь?
Я отковырнул тугую крышку ключом и протянул ей.
– Приложи к щеке, пока прохладная.
– Да поздно уже.
– А тете Юле что скажем?
– Она не заметит.
Такие вещи мама не замечала. Или старалась не замечать, зная, что ничем помочь мне не сможет. Не мамина это забота – учить справлять с хулиганами, показывать, как отражать удар, объяснять какие слова говорить и куда правильно бить. Совсем не мамина. Невнятное объяснение вроде «упал» ее вполне устроит. Еще и добавит, что осторожнее бы надо и поцелует.
– Моя бы тоже не заметила, – Саша сделала маленький глоток и протянула шипящую бутылку мне. – Знаешь, я просто не хотела идти туда одна. Этот дом, квартира – совсем как наши. И друзья на площадке и школа. У тебя же есть друзья? Ну, кроме Лешки.
Я кивнул.
– Мама хотела открыть свой бизнес, после того как выгнала папу. Взяла деньги, но не у тех людей, как она часто говорит. Ждать, пока наладятся дела, они не захотели. Тебе повезло, что тетя Юля не такая, как моя мама. Пусть лучше не замечает синяки.
Я подумал о том, что совсем не хотел бы уехать в чужой город, бросив Лешку, Валерку, остальных. Уйти в другую школу, где все такое же, но пугающе совсем чуть-чуть отличается.
– Моя мама хочет, чтобы я в эту школу перешел, – я кивнул за низкий кустарник, где маячили покосившиеся ребристые плиты школьного забора. – А я лучше на автобусе каждый день ездить буду. Мне не сложно и не так уж дорого это. Я даже пешком ходить готов.
– Друзья? – предположила Саша.
– Не только. Понимаешь, там такая же школа, как здесь. Квадратная с внутренним двориком, три этажа и теплица. Но чуть-чуть другая.
Я бродил там как-то вечером, заглядывал в окна. Все на своих местах: кабинеты труда, столовая, даже продленка на первом этаже. И в окнах торчали одни и те же станки из мастерских. Я пригляделся, прижался к стеклу. Там стояли стулья ножками вверх, а над ними плакат на стене. Но не синий, как у нас в школе, а красный. Мне почему-то стало жутко. Как в страшном сне, когда понимаешь, что что-то не так, не можешь сообразить, что именно пугает.
Саша кивнула. Не знаю, поняла ли. Тархун шипел в моей руке, и я протянул его Саше.
– А где ты жил раньше? – вдруг спросила она.
Я осмотрелся и махнул рукой в сторону школы.
– За переездом магазин, а за ним мост… В общем на улице возле депо.
Локомотивное депо, и правда, было совсем близко к нашей улице, но раньше я никогда не задумывался об этом. Только слышал, как гудят маневровые тепловозы и маячат за высокими деревьями высокие цистерны.
– Хочешь, сходим туда? Лешку повидаем, я тебя с остальными познакомлю.
– Только не сегодня, – Саша улыбнулась.
– Нет. Нет, конечно.
Я снова обернулся на забор. Поверх белой штукатурки кто-то написал, что Цой жив. Под покосившейся плитой копошились муравьи, ревниво оберегая свой пыльный муравейник.
– Интересно, зачем пишут, что он жив, если он умер, – сказал я.
Саша обернулась на забор. Улыбнулась.
– Ну… Это сложно. Я дам тебе послушать.
– У тебя есть плеер? – удивился я. В нашем доме не водилось даже магнитофона. Только погнутые пластинки, которые я приносил с железнодорожной свалки.
– И кассеты. Немного, правда.
Мы шли обратно тропинкой вдоль школьного забора. Бледно-зеленая сухая трава щекотала ноги. На ней сплетались тугими узлами тонкие стебельки желтой травы-паразита. Над нами клубилось небо.
Отсюда хорошо было видно двор. Пустую лавку, малышей, ковыряющих лопатками каменистый, загаженный собаками песок, наш балкон. Дверь на нем открыта, значит мама уже вернулась.
На скамейке с одной доской сидел «похититель мертвецов» в свитере и разглядывал песочницу. Мы торопливо прошли у него за спиной.
– Чего он тут сидит?
Саша пожала плечами.
– Может бич какой-нибудь.
– Или Лешка прав?
Она усмехнулась и покачала головой.
Перед дверью квартиры Саша долго смотрела на железную лестницу, утыкающуюся в люк.
– Крыша? – спросила она.
Я кивнул.
– А ты забирался туда?
– Нет.
Кроме дохлых голубей, пыли и непросохших луж я ничего примечательного себе на крыше не представлял.
– У мамы был вроде ключ. Однажды приходили тут ремонтники, когда у нас вода после дождя из люстры текла, пожали плечами и разошлись. А ключ в замке забыли. Мама его забрала.
– Наверное красиво там, – сказала Саша.
Мама была дома. Она поприветствовала нас кивком головы, шепнула, что ужин на кухне и вернулась к раскрытым тетрадкам на столе. Сколько раз я видел ее, склонившуюся над столом в этой позе над тонкими зелеными тетрадками и синими книгами в темных корешках с пожелтевшей шершавой бумагой. Какие-то контрольные. Видимо за них платили деньги, потому-то мама часто просила не мешать ей работать. Корешки я знал наизусть. Политэкономия. Товароведение непродовольственных товаров. Картинок в них не было. Только в одной, где я подолгу замирал над цветными рисунками с драгоценными камнями и полудрагоценными. Кроме знакомого янтаря, там сверкали неизвестный опал, изумруд и аметист.