Первая в США национальная автомобильная выставка, на которой было представлено 160 различных моделей, проходила в Мэдисон-сквер-гарден в ноябре 1900 года, всего за два месяца до того, как забил фонтан нефти в Спиндлтопе. В то время большинство американских автомобилей работали на паровом ходу, при этом такие промышленники, как Альберт Поуп[7], были уверены, что самым безопасным, надежным и экологически чистым видом транспорта является электромобиль. Особенно скептически Поуп относился к перспективам автомобилей с бензиновым двигателем: по его словам, «нельзя заставить людей сидеть над бомбой». Тем не менее к 1917 году на модели с электрическим приводом приходилось лишь менее 2 % из 3,5 млн зарегистрированных в США автомобилей, а машины с паровым двигателем практически исчезли с американских улиц. В предшествующие годы бензиновые автомобили стали самыми дешевыми и мощными моделями на рынке благодаря сочетанию системы массового производства, внедренной Генри Фордом, и технического совершенствования двигателей внутреннего сгорания. Впрочем, жена самого Форда ездила на электромобиле. Автомобили этого типа, возможно, были проще, безопаснее и экологичнее в эксплуатации, однако наличие свинцово-кислотных аккумуляторов ограничивало их использование короткими поездками, тогда как бензиновые автомобили могли ехать в три раза быстрее и в пять раз дальше, прежде чем им потребуется дозаправка. Их казавшийся безграничным потенциал для путешествий более соответствовал обществу, одержимому экспансией. К тому же благодаря изобилию техасской нефти бензиновое топливо резко подешевело в сравнении с ценами 1900 года. Так возник еще один узел симпоэтических отношений. Нефть помогла включить автомобиль в сферу демократии вещей – популярность автомобилей создавала растущий рынок для нефти – растущий рынок оправдывал дальнейшее расширение предложения. Весь этот цикл продолжается и по сей день.
По мере того как нефтепродукты становились все более необходимым видом ископаемого топлива, появлялись новые инфраструктуры поставок нефти и регионы ее добычи. В сравнении с углем у нефти имелись определенные физические преимущества. Казалось, она сама стремилась выйти на поверхность: для ее добычи и дальнейшего использования в качестве топлива не требовалось спускать людей под землю, зачастую в очень опасных условиях. И даже после того как остались в прошлом скважины, которые фонтанировали нефтью под высоким давлением, ее можно было с высокой эффективностью поднимать на поверхность при помощи насосов с паровым приводом наподобие тех, что прежде откачивали воду из угольных шахт. К 1880-м годам нефть добывалась в основном при помощи машин (например, с использованием насосов-качалок) – в некотором смысле она была еще большим феноменом карбополитики, чем собственно уголь.
В то же время у нефти имелось одно отличие от господствующей карбополитики рассматриваемой эпохи: ее добыча не зависела от человеческого труда. В одной из работ политического философа Тимоти Митчелла описывается, каким образом политическая активность рабочих угольных шахт способствовала ускоренному становлению и консолидации социал-демократии в конце XIX века. Братство, скрепленное кровью, возникавшее в подземных штольнях, где не появлялись управляющие и владельцы шахт, порождало невероятно прочные политические союзы, когда рабочие поднимались наверх, и это способствовало прогрессу профсоюзного движения. На помощь приходили и физические особенности угля: потребность в нем была везде, где работали паровые машины, однако добыча угля велась только на определенных территориях. Паровозы перевозили уголь по железным дорогам по всему миру, однако у рабочих была возможность контролировать эти коммуникации.
Огромные объемы энергоносителей теперь перемещались по узким каналам, построенным специально для их транспортировки. В конечных точках и основных узлах этих маршрутов были сконцентрированы специализированные подразделения рабочих, которые управляли режущим оборудованием, подъемными механизмами, рубильниками, локомотивами и другими устройствами, позволявшими перемещать энергетические грузы. Специфика размещения и концентрации этой инфраструктуры в определенные моменты предоставляла рабочим возможность выдвигать на передний план новую разновидность политической власти [Mitchell 2011: 19].
