Чирков возник словно ниоткуда: до сих пор широкая публика ничего о нём не знала. Но в местных аппаратных кругах он имел репутацию блестящего молодого человека, хотя уже разменял пятый десяток. Он был вечным замом, успев сменить множество организаций, в каждой из которых трудился лишь около года. А став наконец первым лицом городской администрации, не захотел, естественно, оказаться лишь "калифом на час" и потому решил публично заявить о себе как подходящем кандидате на должность сити-менеджера.
По прибытии в приёмную Чиркова, Каморин увидел там только одну свою коллегу - Ксению Потуданскую из "Вечернего Ордатова", пятидесятилетнюю, обрюзгшую, с крашеными рыжими локонами. Он понял, что кандидат в градоначальники решил сделать себе политическую рекламу, судя по выбору изданий, "скромненько, но со вкусом". Обе газеты считались в городе солидными СМИ. Первая - за свой формат А2, как у советской "Правды", и добродетельно-скучное содержание, вторая, больше похожее на таблоид, - за свою сохранившуюся с советских времён репутацию издания, интересного простым горожанам.
Встречу с корреспондентами Чирков назначил на половину пятого часа, но пригласил их в свой кабинет только в начале шестого. Приветствуя гостей, из-за стола поднялся слегка утомлённый, но всё же казавшийся моложе своих сорока с небольшим лет ещё довольно стройный шатен с густой шевелюрой и спокойным, глубоким взглядом карих глаз. В его облике удивляли странные признаки женственности: красивые губы, похожие на лук Амура, нежная кожа полноватого лица, уже наметившийся двойной подбородок...
Когда корреспонденты сели на указанные места, Чирков остался стоять и сразу начал проговаривать то, что хотел увидеть напечатанным. Он говорил как вполне искушённый оратор, без бумажки, непрерывно минут сорок, не позволяя задать ни один вопрос, увлечённо, пространно и сумбурно, перескакивая с одной темы на другую. Его речь на обычном чиновничьем сленге лилась гладко, без запинки, красивый голос с плавными модуляциями был звучен и убедителен. Но Каморин с упавшим сердцем понял, что практически ничего из этого монолога нельзя воспроизвести в газете дословно: едва ли не каждая фраза была построена неправильно и выражала мысль не совсем ясно или не полностью, всё нужно было домысливать, дополняя и развивая недомолвки, соединяя разбросанные беспорядочно обрывки идей. Приняв же во внимание большой объём озвученной информации, Каморин сообразил, что на это задание ему потребуется столько времени, что дай бог успеть за выходные.
Сразу после пресс-конференции он позвонил Анжеле на мобильный телефон, посчитав своим долгом сообщить о чрезвычайной трудоёмкости данного ему задания. Нельзя ли сдать материал во вторник? Ведь работать без выходных очень тяжело, особенно в его немолодом возрасте... Не видя её, он понял, что она презрительно сощурилась, только по звуку её голоса:
- Имейте в виду, что вы не являетесь незаменимым сотрудником! Чао!
Когда она отключилась, он пробормотал: "Стерва!" Впрочем, иного от неё он и не ждал. Как и она, конечно, не ждала от него иной реакции, кроме покорности. Она же знала образ его мыслей: невозможно отказывать, когда связан служебными отношениями и от тебя требуют чего-то в интересах дела...
Как лояльный сотрудник он в выходные выполнил срочную работу. Хотя чего это ему стоило! Уже сформированные куски текста приходилось переделывать снова и снова, потому что проклятый Чирков возвращался к одним и тем же вопросам по нескольку раз. Многое, произнесённое им невнятной скороговоркой, приходилось уточнять, наводя справки в интернете. И постоянно нужно было подгонять себя из боязни не успеть. А в понедельник, когда от работы его уже тошнило и он чувствовал себя очумевшим от безвылазного сидения дома наедине с ноутбуком, Анжела, как ни в чём не бывало, дала ему очередное срочное задание: пойти к двенадцати дня на презентацию новой гостиницы "Холидей-Инн" и уже к вечеру прислать по электронной почте готовый репортаж. Когда же он попросил отгулов за работу в выходные, она ответила насмешливо, что он их получит "потом", а сейчас много спешной работы... И в итоге до конца недели он вынужден был работать с тем же крайним напряжением, превозмогая всё возраставшую боль в голове и отчётливое предчувствие того, что даром ему это не сойдёт.
