– Барин, лошади готовы!
– Вам пора. – Вера обняла Сергея, поцеловала в голову. – Напишите мне сразу же по приезде. Я обещаю, что сделаю всё возможное и сразу же извещу вас. И, если позволите, сама также напишу Варе.
– Ни за что на свете! – вскинулся Сергей. – Не хватало только, чтобы вы просили за меня прощения!
– Ну, это вы, смею надеяться, сделаете сами. – Вера с улыбкой протянула ему руку. – Подите проститесь с братом и сестрой – и поезжайте с Богом. И помните – я вам мать и я люблю вас. И буду любить всегда, что бы ни случилось.
Сергей молча склонился над её рукой, выпрямился и пошёл было к порогу, но, вспомнив о чём-то, вернулся.
– Маменька, последняя просьба. Простите, знаю, что уж замучил вас, но… Утром я был у того господина Сметова, друга вашего брата. Помните, он наносил вам визит не так давно?
– Прекрасно помню. Как здоровье Андрея Петровича?
– Отвратительно, – прямо сказал Сергей. – Живёт на каком-то чердаке с замёрзшими мышами, пьёт кипяток и кашляет… Ужасно кашляет! По-моему, всерьёз болен. Я подумал было оставить ему денег, но…
– …но он не принял бы их от вас, – закончила Вера.
Сергей молча кивнул.
– Хорошо, что вы сказали мне об этом, Серёжа. Где это?
– Дмитровка, дом Галанина.
– Завтра же с утра поеду туда и постараюсь сделать всё, что в моих силах. Надеюсь, господин Сметов не откажется принять помощь от сестры Михаила Иверзнева. Только бы не оказалось слишком поздно… – Вера горько улыбнулась. – Почему-то всё в моей жизни оказывается слишком поздно!
– Маменька?!.
– Ничего, Серёжа. Это пустое. Поезжайте, мой мальчик. Храни вас Господь.
Через завод медленно катились последние зимние дни. Они были морозные, лютые. От холода стыло дыхание, стоило лишь выскочить за порог. Больничный барак был переполнен обмороженными. Сиделки сбились с ног, оттирая страдальцев гусиным жиром и Устиным снадобьем, настоянным на бодяге. Устя поначалу переживала, что средство, испытанное в России – при куда более мягких морозах, – не сработает в матушке-Сибири. Однако бабкина травка не подвела: до серьёзных увечий от мороза так и не дошло. А иногда выползала из-за медвежьих хребтов гор огромная, тяжкая, иссиза-чёрная туча, и несколько дней над заводом бесилась такая метель, что, казалось, посёлок вот-вот сдёрнет сумасшедшим ветром с места и помчит, кувыркая, прочь… В окна было не видать ни зги, только колыхалась и металась белая завеса. В трубе визжало так, что Устинья, вздрагивая, крестилась:
– Тьфу, нечисть… Ровно бесу хвост придавило!
– Не пужайся, Устя Даниловна! – уговаривали, скалясь со своих нар, обмороженные и покалеченные каторжане. – Дело такое – Сибирь! По-другому не зимуем! Тебе не помочь ли? А то мы мигом…
– Лежите уж, болящие! – отмахивалась Устинья. – Помощнички нашлись! Коли сильно здоровы – так ужо на работу Михайла Николаич отпустит!
– А то ж ведь к вечеру вусмерть уваляешься, Устя Даниловна…
– Вам-то что за печаль? Устану – бухнусь спать… Да и что тут за работа, чтоб уставать-то?
Устя долго недоумевала по поводу такой заботы со стороны больных, пока её со смехом не просветила Катька:
– Дурная, они ж боятся, что ты умаешься через край да всамделе спать повалишься!
– Знамо дело! А что ж мне – «Барыню» плясать на ночь глядя-то?
– Да не плясать, а сказки свои говорить! Ты этим варнакам раз сказала, другой сказала… Ну, вспомни! Когда Торбыча с надорванным пузом приволокли да он от боли волком выл… Ты же возле него всю ночь напролёт тогда просидела, зубы ему заговаривала!
– Ну а что ж делать-то было, коли крещёный человек мучится?!
– Так ты говорила, а прочие-то тоже слушали! Вся больничка не спала! Я и сама глаз не сомкнула! Николи таких сказок не слыхала, даже от прабабки – а она-то знатно рассказывать могла! И про лешего-то с лешачихой, и про то, как шишиги болото кроили, и про водяного с дочерьми… Отколь ты это берёшь-то только? Вот им теперь и неймётся! Так что не мучь общество, не умаивайся до смерти!
– Тьфу, нашли потеху… – бурчала Устинья, отмахиваясь от буйно хохочущей цыганки. – Этого мне только недоставало – кажин вечер этих кромешников забавлять!
Однако просьбе «общества» пришлось внять. Теперь поздним вечером, избавившись от работы, Устинья сидела посреди лазарета и, стараясь не клевать носом, рассказывала свои сказки. Стояла мёртвая тишина, которую нарушали лишь вой метели за окном да изредка – тихий «плюх» прогоревшего уголька, упавшего с лучины в кадку с водой. Тусклый свет метался по лицам каторжан. То и дело у кого-то срывался восхищённый или испуганный вздох. Несколько раз Устинья сама не замечала, как засыпала, а наутро, проснувшись в каморке рядом с Катькой, недоумевала:
– Да как же это я дошла-то?! И не вспомню…
– Куда, изумрудная моя, «дошла»?! – хохотала цыганка. – Тебя дядя Репка с Сёмкой Хвостиком на руках отнесли! Как царицу! Да ещё и на цыпочках, чтоб не потревожить! «Устя наша Даниловна умаялась, спит! Мы её осторожненько, чтоб не вздрогнула, до постели доставим. А вы, дьяволы, чтоб тихо тут!..»
– Тьфу, вот ведь срам! – хваталась за голову Устя.
Катька только смеялась:
