Андрей Сметов, торопливо стирая с лица следы жжёной пробки, предложил было руку смеющейся Аннет, но та отказалась и пошла рядом с Варей. Следом тронулись Александрин с Казариным, о чём-то тихо и возмущённо переговариваясь по-французски. По сторонам они не смотрели. Николай Тоневицкий с улыбкой пошёл рядом с Анной, не знавшей, куда деться от смущения. К княгине Вере подошёл раздувающийся от солидности купец Емельянов.
– Позвольте, княгиня, отрекомендоваться: второй гильдии купец Емельянов Силантий Дормидонтов. Пашеничка, ржица и жито, партиями торгуем, так что ежели надобность какая будет…
– Я очень рада нашему знакомству, Силантий Дормидонтович, – просто ответила княгиня и, опёршись о неловко предложенную руку купца, пошла с ним в залу.
Обе купеческие дочки восторженно ахнули, дивясь папашиному благородному обхождению. Улыбнулась и супруга.
Княгиня Вера добрые полчаса рассматривала картины Вари. Молча переходила от одной к другой, подолгу всматривалась в полотна, иногда улыбалась или хмурилась. Варя внимательно следила за ней взглядом, то и дело порывалась подойти, но её неотступно тормошила Аннет:
– Варенька, какое же это счастье, что мы встретились! Неисповедимы пути Господни, воистину! Теперь мы часто будем видеться. Мы в Москве на весь сезон, кузина, кажется, собралась замуж, и вот… Если, конечно, всё сложится удачно… – Аннет покосилась на стоящую у окна Александрин, которая отказалась осматривать картины и увлечённо слушала Казарина. Тот, мелко хихикая и тряся подбородком, что-то вполголоса рассказывал ей. – А ты в самом деле могла бы написать нам! Бог тебе судья, а я-то ведь думала, что мы подруги! Мало того, что вы с отцом сбежали внезапно из Бобовин – так ещё и не написали ни строчки, не предупредили нас!
– Но я же писала, право! – изумлённо возразила Варя. – Написала прямо вам, барышня, и…
– Сколько раз я просила говорить мне «ты»!
– Извините, не привыкла я… Писала я вам, Анна Станиславовна…
– Аннет!!!
– Да господи ж!.. Дайте сказать-то! – всплеснула руками Варя. – Говорю – писала я вам! Прямо перед дорогой! И не только вам, а… – она запнулась, разом залившись краской до корней волос. Аннет понимающе улыбнулась, слегка сжала локоть художницы:
– И Серёже тоже, верно?
– Ох… – Варя покачала головой. Помолчав, пожала плечами. – Правда, не решилась сама письмо отнести. Вы бы ещё расспрашивать взялись…
– Ещё бы! Разумеется, взялась бы! И я, и маменька!
– Ну вот, сами видите… А у нас с тятей такие обстоятельства сложились, что срочно ехать надо было… И я… Решилась вам написать и письмо с Гапкой передала… да, видать, не добралось оно до вас. И после ещё прямо из Москвы присылала…
– Да как же такое может быть?.. – недоверчиво сдвинула брови Аннет.
Но в это время её негромко окликнула княгиня.
– Аннет, подойдите… Взгляните!
На стене у окна, освещённые свечами, висели два портрета. С них смотрели девичьи лица, и, взглянув на одно из них, Аннет восхищённо ахнула:
– Это я! Да, Варенька?! Я?!! Боже мой, боже, какая прелесть! Я же тут сущая итальянка!
Это действительно была Аннет – в простом белом платье, с цветами жасмина в чёрных кудрях, с нотами в руках. Художнице удалось удивительно точно передать простую и искреннюю улыбку бобовинской барышни, тёплый, чуть насмешливый взгляд её чёрных глаз, ямочки на загорелых щеках. А рядом с холста без рамы смотрели светлые глаза Александрин. На портрете приёмная дочь княгини выглядела старше своих лет, печальнее и строже. На её некрасивом лице не было привычной маски высокомерности, но сквозь надменную улыбку виделась затаённая боль и глубокая, тяжёлая тоска. И в то же время это была Александрин – её тонкие нервные черты, её привычный поворот головы, очерк узкого подбородка. И даже волосы слегка выбивались слева над виском, как в жизни: все домашние знали, скольких слёз стоила Александрин эта непокорная прядка, портившая любую причёску.
– Боже мой… – тихо сказала Вера, останавливаясь перед портретом. – Боже мой, Варя… Ты… Ты действительно большой художник! Как ты смогла понять, почувствовать… Вы ведь даже подругами не были никогда!
– Сохрани меня Господь от подобной дружбы! – послышался звенящий от презрения голос, и Александрин встала перед собственным изображением. – Позволь тебя спросить, голубушка, когда это ты видела у меня такое лицо? Будто я сейчас зареву как корова! Слава богу, я ещё умею держать себя в руках на людях! Кто тебе дал право так бездарно малевать меня? Да ещё вывешивать свою мазню на продажу?!
Стоящий рядом Николай чуть слышно фыркнул, но сестра сердито сжала его локоть. Вера резко повернулась к приёмной дочери.
– Александрин, умоляю, ведите себя прилично! – послышался её негромкий гневный голос. – Где ваше воспитание? Мы в гостях, и я не позволю вам оскорблять хозяев этого вечера! И смею напомнить, что вы сами пожелали ехать сюда! Хотя мы все отговаривали!
