Сергей вспыхнул, хотел было возразить, но дверь уже закрылась за мачехой. Язычок свечи забился от сквозняка, и по стенам, тревожные, запрыгали тени. Страшно выругавшись сквозь зубы, Тоневицкий ударил кулаком по столу и навзничь повалился на постель.
Две недели Москву заваливало снегом. Сугробы поднялись выше окон низеньких домов в Замоскворечье, улицы покрылись ухабами. Днём и ночью с низкого неба валились и валились пушистые хлопья. Только к Крещению тучи убрались и ударил мороз.
Варя проснулась ранним утром от холода. За ночь её маленькую комнату совсем выстудило. Сквозь затянутые ледяным узором стёкла едва пробивался блёклый рассвет. Вся дрожа и бормоча сквозь зубы: «Матерь господня, сейчас-сейчас…», Варя спрыгнула с постели и принялась растапливать печурку. Дрова, к счастью, сразу же схватились и затрещали. Вскоре по маленькой комнате поплыло тепло, заворчал маленький чайник. Вспомнив, что чай накануне вышел, Варя нырнула за печь и извлекла оттуда полотняный мешочек с травками, собранными летом в Бутырской слободе. Вздохнув, она вспомнила пустынную московскую окраину, так похожую на её родное Тришкино. Косогор, усеянный цветами, заросли иван-да-марьи, розовое озерцо иван-чая возле крошечного прудика, над которым в июльском зное дрожали стрекозы, высокое синее небо… «Скоро опять всё будет! – утешила она себя, поглядывая в окно на сугробы. – Году уж поворот был… День прибавился, и Крещение минуло. Совсем весна близко!»
Травки были залиты кипятком, и в комнате запахло летним полуднем, земляникой и мятой. Пока чай настаивался, Варя воздвигла под окном почти завершённый портрет Прасковьи Емельяновой. Свет падал косо, художница подошла к окну, чтобы отдёрнуть занавеску, – и задумалась, глядя на белый, заснеженный дворик. Мысли были печальными, тягостными. За две недели не прошла, не утихла боль. Перед глазами по-прежнему стояло окаменевшее лицо Сергея, его презрительно сжатые губы, холодный, чужой взгляд. И несправедливые слова его всё так же били по сердцу – словно были сказаны лишь минуту назад.
«Ну, что, Варька, дура проклятая, – ревёшь опять? – с горечью упрекнула себя она. – Не притомилась ещё выть-то? Было б о чём… Тоже ещё, горе – барин бывший характер показали… И с чего он взял только, экий глупый… Вишь, не писала я ему… И поди докажь, что писала! А ему сразу худое в голову! Всегда таким был… Нет бы рассудить, подумать… Разве ж я такова, как он сказал? Барин и есть барин… где ему о нас хорошо-то думать, когда он в Бобовинах над всеми девками хозяин, как петух в курятнике… А девки-то нешто виноваты?»
Но и сердитые мысли не уняли слёз, и тогда Варя со всей силы ударила кулаком по бревенчатой стене. От боли она охнула, руку свело судорогой до самого плеча. «Дура!!! Больно-то как! Хоть бы левой рукой-то била, правая – она ж для работы… Барина ругаешь, а сама – индюшка безмозглая…» Варя спрыгнула с кровати и, как была босая, вылетела из комнаты через сени – на крыльцо, во двор. Там она, не чувствуя жгучего мороза, сунула руку в огромный сугроб у перил и долго стояла так, пока не почувствовала, что боль унялась.
– Варенька! – весело окликнули её из-за калитки.
Вздрогнув, Варя повернулась и увидела прыгавших за забором Флёну, Анну и Андрея Сметова.
– Говорил я вам, что уже встала давно? – весело провозгласил Андрей. – Варвара Трофимовна, мы пришли вас звать с горы кататься! Чудную гору Пахом залил, прямо вниз по берегу к самой проруби! Уж народу там тьма!
– Да какая же гора… – растерялась Варя. – А работа-то стоит… Портрет не кончен, в мастерскую надо… Флёнка, а ты почему не работаешь?
– Вон до чего дошло! Дням счёт потеряла! – протрубила Флёна, пытаясь отворить занесённую снегом калитку. – Воскресенье божье нынче, милая! Никакой работы нет. Маменька с утра в церковь ушла, а сейчас у Емельяновых чаи дует! И у Анниньки уроков нету! Ейные ученики как раз с горы и катаются вовсю!
Анна весёлым кивком подтвердила это сообщение. Затем вся троица, дружно нажав на калитку, протиснулась во двор и под гневные вопли Флёны («С ума сошла, мать моя, босиком на снег выскакивать! Воистину, ум у девки курий!») увлекла Варю в дом.
– Варвара Трофимовна, у вас пахнет, как в лесу! – с восторгом сказал Андрей, потянув носом. – Как вы это делаете?
– Ничего особенного, просто чай такой… Милости прошу. – Варя юркнула за печь и торопливо протёрла лицо мокрым полотенцем, уничтожая следы слёз. – А вот сахару-то у меня и нет, уж извините…
– Принесли мы сахару! И саек купили, и рожков маковых! – радостно возвестила Анна – вся розовая от мороза и очень хорошенькая. – Мне за три урока отдали, да Андрей Петрович за перевод получил…
– И сейчас на ветер бросать! – покачала головой Варя. – Вы бы, Андрей Петрович, прежде за комнату заплатили да дров купили!
