– Живо углю в четвёртую! – рявкнул Ефим Силин, высунувшись из двери в подвальный коридор, по которому бешено грохотал пустой тачкой цыган Яшка. – Примёрз, что ли, там, головёшка?! – и, не дожидаясь ответа, метнулся назад, к огромной печи, где ревело, билось в кирпичной клетке белое пламя.
Таких печей в топливном полуподвале завода было двенадцать. Их жаром нагревались огромные перегонные котлы в верхнем этаже, и кочегары, сменявшиеся каждые пять часов, бесперебойно должны были подавать уголь в печные жерла. Ефим и Антип Силины работали вместе. Оба были без рубах. Немыслимо было стоять одетыми в этой адской жаре и духоте: воздух поступал лишь в крохотные оконца под самым потолком. Отблески рыжего огня блестели на потных плечах и спинах. Всклокоченные головы и закопчённые физиономии со сверкающими белками глаз делали парней похожими на обитателей преисподней.
– Дай покидаю, передыхни. – Ефим взял лопату и принялся забрасывать в топку уголь. Краем глаза он видел, как цыган подкатывает гружённую доверху тачку и, оскалившись от натуги, переворачивает её у самой печи.
– Фу-у-у!.. Зараза… – Яшка постоял некоторое время, уперевшись руками в колени и переводя дух. Затем выпрямился и, помолчав, вполголоса запел: – Ай, мои кони да пасутся в чистом по-оле…
Голос у цыгана был сорванный, но верный, и Антип Силин, тянувший у порога тёплую воду из ковша, невольно улыбнулся. И сразу же нахмурился, когда Ефим, повернувшись от печи, погрозил цыгану лопатой:
– Изыди! Заняться нечем, что ль? Вон, из третьей тебя не докричатся!
– Ты чего, Ефимка? – без всякого испуга удивлённо спросил цыган. – Башку, что ль, обнесло?
– Да сгинь ты!!! – заорал Ефим, уже всерьёз замахиваясь, и Яшку сдуло.
Загрохотала, удаляясь, тачка. Вскоре песня слышалась уже из другого конца огромного подвала, где кто-то решительно и фальшиво взялся подпевать.
Антип с сожалением посмотрел вслед Яшке. Допил воду, аккуратно повесил ковш на место, на край разбухшей бадьи, взял свою лопату и подошёл к печи. Долго смотрел на мечущееся пламя, отчего-то недовольно покачивая головой и хмурясь. Затем укоризненно спросил:
– Пошто цыгана-то прогнал? С ним веселей. Поёт вон цельный день…
– Надоел… – процедил сквозь зубы Ефим. – Мельтешит тут, хуже мухи летом…
– Так, может, и мне уйти? – спокойно поинтересовался Антип. – Кидай один, покуда пузо не треснет…
Ефим мрачно блеснул из полутьмы глазами, не ответил. Чуть погодя буркнул:
– А тебе ж приспичило с немчурой собачиться? Вертелись бы сейчас наверху, у котлов, горя бы не знали… Нет, взбрело в голову спорить! Нашёл с кем! И где! Это тебе не у тятьки в овине…
– С тятькой бы я отродясь спорить не стал, – заметил Антип. – А Рыба в Шубе в своём деле ни рожна не смыслит!
– Ну да. Тебя спросить позабыли! Он-то – мастер заводской, а ты кто? Хоть бы мозги встряхнул, которы господь отпустил!
Антип промолчал, но на его лбу появилась упрямая складка. Оперевшись на лопату, он в который раз оглядел печь и снова сокрушённо вздохнул:
– Погорим, как бог свят…
Ефим только пожал плечами и снова остервенело принялся кидать уголь в топку.
Братья Силины со своей партией прибыли на винокуренный завод в самом начале зимы. Оба были совершенно счастливы своим положением, потому что за два года пути по этапу почти свыклись с мыслью о том, что их отправят в серебряные рудники. Но почти всю их партию разобрали по заводам: винным, соляным и поташным. На последнем этапе в Иркутске Ефим и Устинья обвенчались в острожной церкви, и на завод их отправили вместе. Из всей партии с ними отправились цыгане Яшка и Катька, а также атаман Берёза. С последним всё вышло именно так, как предсказывал конвойный унтер. Прибыв на винокуренный, Берёза преспокойно назвался «родства не помнящим», и, поскольку таковых у Брагина числилось чуть не ползавода, никто шума из этого делать не стал. Назывался атаман по-прежнему Иваном Трофимовым, как покойный Кремень. Лишь немногие знали подлинное прозванье этого огромного невозмутимого человека с бугристым, как картофелина, лицом и холодным взглядом. Знали – и молчали.
Устю с другими бабами нарядили таскать в упряжке воду от реки. Парней сначала отправили в верхний этаж завода на обслуживание огромных котлов с брагой. Работа была до того лёгкая, что парни по первости усомнились: нет ли тут чего недоброго и не заболевают ли люди, к примеру, неизлечимой хворью после такого занятия? Но старые каторжане обнадёжили: никакого подвоха, просто подфартило.
К страшному изумлению Силиных, работники на заводе ходили без ручных кандалов, что значительно облегчало жизнь.
– Думаешь, паря, везде так? Как же! – поведал опытный бродяга Петька Кочерга. – На других-то заводах, как миленькие, прямо в железах работают. Начальству дела никакого. Лишь бы по бумагам всё путём было. Что народу мученье и работа худо выполняется, никому не надобно. А у Брагина по-другому. Про него вся Сибирь знает. Бывалые люди на этапе свечки Богу ставят, чтоб к нему попасть! Никого не боится, делает как ему надо – и побегов почитай что вовсе нет!
– Отчего ж не бегут-то? – не мог взять в толк Ефим.
