– Господи, Ефим!.. Да пусти ж… Люди… услышат… Перебудишь всех… беда мне с тобой, разбойником… Будь по-твоему, уймись только… – Устинья наконец разрыдалась. – Горе ты моё, беда… Не могу я без тебя, душа не может… Всё сердце исплакалось… Пущай будет, как ты велишь, я жена тебе… Не хочешь – не надо… Пусть… Не пойду больше в больничку, пусть…
– Устька! Да не реви ты, что реветь? – Ефим взял в ладони мокрое от слёз лицо жены, начал торопливо, жадно целовать. – Глупая, для тебя же лучше хочу… И смотри, обещала ты! Чтоб завтра же духу твоего там не было! Не то, гляди, зарежу барина! Однова грех на душу взял, и ещё возьму!
– Вот посмей только! – Устинья, вдруг с силой вырвавшись из рук мужа, резко шлёпнула его ладонью по губам, и Ефим от неожиданности умолк. – Вот попробуй только, лешак! У-у, ведь и язык повернулся у проклятого… Забожись мне сей минут, что николи… Что ни за что… Клянись на кресте, чёртово отродье!!! Не то, видит бог, сама тебя придушу! Силы достанет!
– Ну-ну… Нашему теляти да волка поймати… – ухмыльнулся Ефим. Но всё же он был смущён и, стараясь скрыть это от жены, снова неловко привлёк её к себе. – Да не трясись ты, дура… Жив будет барин твой. Чёрт его знает, может, впрямь человек хороший… Только не крутись около него, Устька! Не могу я такого терпеть!
– Ирод ты и есть… – всхлипнула Устинья, прижимаясь щекой к его плечу. – Чую, всю жизнь мне из-за тебя плакать… Поклянись мне, что дурить не будешь! Знаю я башку-то твою шальную – сперва наворотишь, опосля подумаешь… А то и вовсе думать не станешь, потому – неприбыльно!
– Да не буду, не буду… Ну, вот тебе крест, успокойся… Ну? Не ревёшь? Ну и слава богу… Устька, жизнь ты моя, игоша проклятая, что хочешь сделаю, не мучай только…
Кто-то совсем рядом, за соседней занавеской, зашевелился, заворчал во сне, и Ефим умолк. Крепко прижал к себе жену и, не обращая внимания на протестующий шёпот, уронил лицо в тёплые, рассыпавшиеся волосы. И больше не слышал ничего.
– Устя, как это возможно? – Михаил перестал рассматривать на свет пыльный пузырёк с камфарой и изумлённо посмотрел на Устинью. – Прошу, повтори ещё раз… Я плохо спал этой ночью и, наверное, не так тебя понял…
– Незачем повторять. – Устинья опустила взгляд, но её лицо осталось решительным и замкнутым. – И всё вы поняли. Отпустите меня, Михайла Николаевич, назад на завод. Нельзя мне тут боле.
Михаил поставил пузырёк на дощатый стол – вернее, мимо стола. Стеклянная колбочка упала, покатилась по выщербленному полу к ногам Устиньи. Та ловко подняла её, поставила на стол. Михаил попытался заглянуть Усте в лицо – она отвернулась.
– Отпустите меня, Михайла Николаевич. Христом-богом прошу.
– Да что же это за положение! – Михаил сделал несколько шагов по комнате, резко крутнулся на каблуках. – Устя, я ничего не понимаю! Как ты можешь уйти, когда мы только начали? И у нас только стало получаться! Взгляни, как сделалось чисто в лазарете! Твою настойку я всю ночь варил, как ты велела, глаз не сводил! Можешь проверить, всё ли верно!
– Смотрела уж. Всё правильно, молодец вы. Процедить осталось и на три дня в холод…
– Вот сама и сделаешь! – отрезал Иверзнев. – А то я боюсь только испортить всё! Мне до сих пор не доводилось заниматься таким делом.
– Не могу, Михайла Николаевич. Простите.
– Но отчего?! – взорвался он. – Отчего, чёрт возьми, ты взялась упрямиться?! Тебе что-то здесь не нравится? Кто-то из наших пациентов тебя обидел? Или, может быть, я?..
– Сохрани Господь! И как вам в голову только пришло?! – Устинья вдруг, устав крепиться, прислонилась к дверному косяку и тихо расплакалась. – Простите меня, Михайла Николаевич… Мой грех, что бросаю вас тут одного… Но не могу я, видит Бог! Коль останусь, так хужей может быть!
– Кому – «хужей»? Тебе?
– И мне… И вам, не пошли Господь… Отпустите меня, Михайла Николаевич… Я Катьку научу, она тоже баба в травках толковая, пособит вам не хуже…
– Та-ак… Кажется, я понимаю, в чём дело. – Михаил толкнул ни в чём не повинный пузырёк так, что тот перелетел через весь стол, снова упал на пол и наконец разбился. По комнате пополз резкий запах камфары. Устинья, глотая слёзы, упорно смотрела на расползающуюся по половицам тёмную лужицу.
– Я понимаю. Твой муж…
– Ну что я с ним, с еретиком, поделаю, Михайла Николаич?! – простонала сквозь слёзы Устинья. – Вбил себе в голову ересь про меня да про вас… И не отступается нипочём!
– Ефим не еретик, и это не ересь, – медленно выговорил Михаил, стоя у окна спиной к Устинье и мучительно ероша рукой и без того встрёпанные чёрные волосы. – Мы с тобой оба это знаем. Глупо делать вид, что… Но ты – мужняя жена. И я… Я с уважением отношусь к твоему выбору. Когда-то я давал тебе слово, что без твоего позволения я никогда не рискну… Ты помнишь это?
– Как не помнить…
– Слова своего я не нарушу. Ты мне слишком дорога. И я выхлопотал тебе перевод сюда вовсе не затем, чтоб иметь возможность… чтобы воспользоваться… Тьфу, какая мерзость! Устинья! Но ты-то, я надеюсь…
