– Как умею, барин, – деревянным голосом, но не отводя взгляда, отозвался тот.
– Убери глаза, нахаль! Убери прочь! Совсем!
– Куда же прикажете припрятать, ваша милость? – Ефим был серьёзен и озадачен, преданно сверлил глазами начальство. – Ежели в карман, так работать несподручно. Темно там, изволите видеть… А с гвоздика на стенке и упасть могут, потому – сквозняк… Из-за пазухи, опять же, выпадут… А на полу их ещё и затопчут ненароком, вон сколько народу носится… Новых-то, поди, начальство не отпустит? Сами извольте понимать, кроме как на морде, и носить негде!
Ефим растолковывал это всё спокойно, обстоятельно и ужасно вежливо. Но стоящий рядом Антип чуть заметно покачал головой, а немец на глазах принялся багроветь, раздуваться и в конце концов разразился визгливыми криками:
– Мольчать! Как смеешь так говорить с начальством? Не возражать! Не рассуждать! Расп-п-пойник!
– Да смеем ли мы, ваша милость?.. – скромно заметил Ефим, по-прежнему не опуская глаз. Рибенштуббе в последний раз пронзительно выругался и выкатился за дверь. На мгновение в цеху зависла тишина – а затем грохнул хохот. Каторжане стояли согнувшись пополам и, мотая кудлатыми головами, закатывались смехом.
– Ну, Ефимка! Лихо немца отморозил! Православные, вы рожу-то его видали? Видали аль нет?! Чистый херувим с образа, а глазюки – бр-р-р! Не к ночи будет вспомнить! А говорил-то как?! «С гвоздика сквозняком сдует, барин, несподручно…» Ох, не могу, помираю…
– Ну, кто тебя за язык тянул? – укоризненно сказал Антип, который один не смеялся. – Оно тебе надо – с начальством заедаться? Гляди, припомнит ещё!
Ефим с ухмылкой отмахнулся и, прикрикнув на хохочущих мужиков: «Ну, заржали, мерины!», снова взялся за шкворень. Однако через неделю «заелся» с немцем уже сам Антип.
Когда после Крещения одна из огромных заводских печей пошла трещинами, Рибенштуббе распорядился разобрать её и сложить новую. Работами немец руководил сам, и под его начало попали братья Силины и цыган Яшка.
Первую неделю работы Антип героически молчал. Молча таскал кирпичи, молча месил глину на раствор, молча укладывал под отрывистые указания немца печной под. Но когда огромный кирпичный квадрат начал подниматься из полуподвального этажа наверх и время было возводить кружало, Антип неожиданно для всех открыл рот:
– Завалится. Погорим.
Цыган, весь до бровей перемазанный рыжей глиной и похожий на болотного чёрта, изумлённо посмотрел на Силина. Затем скосил глаза на немца, который сосредоточенно отмерял что-то на стенке печи свинцовой гирькой на нитке, и отчаянно замотал головой. Но Антип будто не заметил.
– Завалится, барин! Неправильно это!
– Что ты сказаль? – Рибенштуббе неохотно отвлёкся от своего занятия и повернул к Силину надменное лицо. – Что есть неправильно?
– Кружало неправильно выводим, барин, – озабоченно пояснил Антип, не обращая внимания на бешеные Яшкины гримасы. – Кто ж этак кладёт? После первого же жара снова треснет, и глина не сдержит. Дуга-то неправильно проведена! Вон влево скос какой! Всё вниз посыпется. Этак нас Господь посетит через неделю!
– Господь посетить? – не понял немец.
– Завод спалим, ваша милость, – подоходчивей объяснил Антип. – Он же как есть деревянный, да ещё котлы от жара рвануть могут… Народу поляжет много.
– Как ты можешь рассуждать! – До немца, наконец, дошло, что огромный и наглый каторжанин непринуждённо учит главного заводского мастера его ремеслу. – Это есть нахальство! Это есть неуважение, ты не знать своё место! Наглец и вор, уп-пийца!
– Барин, я ж дело говорю… – попытался было мирно продолжить Антип, но в это время цыган с такой силой ткнул его в спину, что он был вынужден умолкнуть. Однако распалившийся немец так быстро успокоиться не смог:
– Вы вовсе распуститься! Вы потеряли страх! В Пруссия ты бы не разговариваль так много! Никакого уважения к начальству! Это есть п-пунт! Мятеж!
– Ну-у, понеслась квашня по кочкам… – безнадёжно протянул Яшка. – Антип Прокопьич, да замолчи ж ты, ради бога!
– Барин, пожар же будет! – в последний раз решился Антип.
Цыган уже чуть ли не висел у него на плечах, словно удерживая от драки. Немец в запале замахнулся на Антипа кочергой. Но тут из-за плеча старшего Силина на него в упор уставились ещё более нахальные и абсолютно бесстрашные глаза Силина-младшего. И Рибенштуббе отчётливо понял, что смертельная опасность – рядом. Он швырнул кочергу в угол, выругался по-немецки отрывистым карканьем и вылетел из цеха.
На другой день обоих Силиных перевели вниз, в «кочегарку», к пылающим печам, а ещё через неделю Рибенштуббе закончил новую печь. Никто не удивился, когда Антипа с Ефимом приставили как раз к ней.
– Злопамятный, гад! – качал лохматой головой цыган. – Ещё, слава богу, под лозы не подвёл… Видать, Брагин его не послушал. Антипка, на что ты с ним связался-то? Здоровья не жаль?
