— Может быть, — соглашался Глеб. — Я еще над ним поработаю.
— Извини, Глеб, я перебила тебя.
— Да, холод, вьюга!
Маковеев продолжал рассказ. В этом рассказе Олег Колотов представал юношей решительным и мужественным. Ходоки явились на центральную усадьбу. Видят, в хозяйстве полнейший развал. Директор и бухгалтер пьяны, техника к весне не готова, семян нет. Олег раздобыл продукты, ребят отправил обратно, а сам решил поехать в район, чтобы рассказать о положении дел в совхозе. До Кзыл-Ту Олег добирался неделю: пешком, на попутных тракторах, в распутицу, по бездорожью. Вошел в кабинет к секретарю райкома, начал рассказывать и упал. Вызвали врача. Тот определил, что у парня воспаление легких. Олега уложили в больницу. Через десять дней — исхудавший, с воспаленными глазами — он вновь является в райком. И что же? Он узнает, что за развал в хозяйстве директора лишь слегка пожурили. Возмущенный Олег едет в Кокчетав, добивается приема у секретаря обкома. Директора снимают с работы, исключают из партии. Колотов возвращается к друзьям героем. Он становится бригадиром, а затем заместителем директора совхоза.
Слушая рассказ Глеба, все поглядывали на этюд. Портрет как портрет: молодой человек, русоволосый, с большими залысинами, внимательно смотрит с полотна. Ворот рубахи расстегнут нараспашку, рукава засучены по локоть. Поглядишь на такого парня и ни за что не подумаешь, что он способен к самопожертвованию во имя товарищей: в пургу, в непогоду пробираться необжитой степью; падать от изнеможения; вставать и вновь идти, пока есть силы.
По мысли Глеба, основную идейную нагрузку должен был нести фон. За плечами целинника вешняя степь, охваченная всполохами огней.
Как-то в свой первый приезд в Казахстан Глебу довелось видеть палы. Ранней весной скотоводы поджигают прошлогодний ковыль, чтобы он не мешал расти молодой траве. Поджигают одновременно в нескольких местах, и огонь, раздуваемый ветром, мчится по степи. Землю лижут огненные языки. Всякая живность — птицы, мыши, суслики — мечется по степи в поисках убежища.
Палы — зрелище красочное и величественное. Глеб решил, что огненные всполохи — лучший фон для портрета первого целинника, прошедшего все огни и воды.
— Шикарный портрет! Элита! — воскликнула Лариса Чернова.
— Ничего! — согласился Андрей Хилков, однокашник Маковеева по институту. — Но огненные блики должны падать и на лицо.
— Олег приедет в отпуск, и я его еще попишу.
Маковеев предложил выпить за их, военное, поколение. Среди друзей его было немало фронтовиков. И хотя сам Глеб не воевал, он очень кичился своей принадлежностью к военному поколению.
Обрадованные переменой разговора, гости оживились. Тосты следовали один за другим.
Вечеринка закончилась в полночь. А наутро с тяжелой от похмелья головой Глеб еще раз осмотрел полотна, прикидывая, что и куда можно сбыть. Это полотно он оставит для осенней выставки. Эти три небольших этюда пойдут на лотерею. Палатку с бельем, развешанным на растяжках, он продаст через закупочный комбинат.
Позавтракав, Глеб вызвал такси и, тщательно упаковав этюды, повез их в мастерскую.
Если бы не Марина, то и портрет Олега Колотова наутро был бы увезен на Масловку и продан по лотерее; и какой-нибудь слесарь или строитель-монтажник выиграл бы его за рубль и повесил в своей новой квартире где-нибудь в Черемушках или в 35-м квартале Юго-Запада.
Но по счастливой случайности портрет остался в квартире Маковеевых.
В то утро, стоя под душем, Марина взглянула в окно, выходившее из ванной на кухню, и, к удивлению своему, встретилась взглядом со Светланой. Домработница рылась в шкафу, висевшем над раковиной. Видимо, искала крупу или лавровый лист, хранившиеся в этом шкафу, и случайно взглянула в ванную. Но, как бы там ни было, случайно или преднамеренно, Марина испугалась. Глеб — мужчина несдержанный, иногда, когда она мылась, он заходил, чтобы потереть спину. «Увидит домработница, стыда не оберешься», — подумала Марина. Не долго думая, она взяла картонку с недописанным портретом целинника и приколотила ее над шкафом.
Окно было заколочено наглухо.
