— Ирес, а тебе известно, что ты мне нравишься?
— Что именно тебе нравится во мне?
«Берто, Берто, и опять ты прав».
«Я ж тебе говорил, ты не будешь иметь успеха ни у одной девчонки, если начнешь пичкать их своей дурацкой философией».
— Ну, прежде всего то, что я вижу в данный момент.
— Ты обнаглел.
— К примеру, губы. Ты красишься?
— А тебе какое дело?
— А такое, что я не стал бы с каждой всякой кататься на лодке во время уроков.
Этого говорить не следовало — он только напомнил ей про уроки.
— Греби к берегу.
— И не подумаю.
— Если ты не послушаешься, я тебя больше знать не желаю.
Франц почувствовал, что Ирес сдержит слово. Он погреб назад, теперь против течения, провел лодку под каменным мостом к лодочной пристани, неподалеку от теннисных кортов.
Ирес спрыгнула на берег. Франц догнал ее возле лодочной кассы.
— Надо вернуться в школу, — сказала она.
Франц не удерживал ее, не попросил остаться — чего она ждала.
Ирес повернула голову, увидела, как он стоит, судорожно улыбаясь в тщетном усилии выглядеть уверенно и спокойно.
«Я думал, можно жить по-другому, честнее, чище… Значит, есть в его идее что-то такое, что может привлечь и меня, что покажется мне достойным прожить ради этого жизнь».
Пришлось ей остаться с ним.
— Идти в школу уже не имеет никакого смысла, — сказала она.
Франц лежал на траве, прижавшись щекой к ладони Ирес, а Ирес сидела прямо, в чуть напряженной позе и смотрела поверх него, на реку, широкую и медлительную, на нефтяные разводы, в которых играло солнце. Никогда еще Франц не был так счастлив, никогда еще не чувствовал себя так легко и беззаботно. Его губы целовали Ирес — ее ладонь, руку до локтя. И такое огромное желание любить и быть любимым захватило его, что во власти своего желания он ни о чем больше не думал. Он не понимал, что произошло. Такое противоречие, такой неожиданный скачок — из бездны отчаяния к вершинам счастья, из полной отторгнутости — к приятию. Словно вся тоска иссякла, достигнув заветной цели: время, пространство, желания — все сошлось воедино здесь, на берегу этой реки, под терновым кустом среди весенней травы.
Ирес не решалась отдернуть руку. Надо сказать ему правду, думала она непрестанно, сказать, что того, о чем он, вероятно, мечтает, на самом деле нет, но язык у нее не поворачивался, и она убеждала себя, что и у Франца, может быть, все это несерьезно. Сегодняшнее утро было не более как вылазкой в запретное, правда, они при этом поцеловались, но что с того? Все как-нибудь уладится само собой. Если Франц пригласит ее в кино, она не пойдет. И вообще с этой минуты она начнет ему внушать, что дружит с Берри.
Однако при всех попытках мысленно обратить случившееся в шутку ее не оставляло неприятное чувство, сознание, что она взяла на себя некую ответственность, от которой так просто не отмахнешься. Да, она чувствовала ответственность, которую вовсе не собиралась брать, и начала упрекать себя.
— Еще никогда мне не было так хорошо, — сказал Франц.
Она погладила его снова, а про себя подумала, что зря это делает.
Но что ей еще оставалось делать?
Он все рассказал ей про свою мать, отца, встречу с Вестфалем. Словно вдруг прорвалась плотина молчания…
«Как мне быть?»
— Франц! Пора идти.
— Нет, пожалуйста, не уходи.
Она встала, одернула платье.
Франц заметил, что она чем-то подавлена, но объяснение подвертывалось только одно: боится неприятностей в школе.
Первым делом Виссендорф.
«От вас, Ирес, я этого не ожидал».
Потом директор.
«Где вы пропадали все утро?»
Не бойся, Ирес. Мне стоит только задать один встречный вопрос господину директору.
А Берри?
«Ну, Франц, думаешь, ты бог весть какой молодец?»
Только тут Франц осознал, что предал своего друга. Стало быть, у него нет никакого права возмущаться поведением Томаса и Рут. Он сам ничуть не лучше.
Пусть так, но он и не хочет быть лучше. Порядочные люди всегда остаются в дураках. Да, он отнял у Берри Ирес, ладно, поступок гнусный, тоже ладно. Почему бы и ему не совершить раз в жизни гнусный поступок? Главное — правильно выбрать день и час.
«Как ты думаешь, Берри, кто ты такой? Слишком малая отдача».
Он встал, попытался обнять Ирес за плечи, но она его оттолкнула.
— Пора идти.
— А тебе ничего не сделают. Ты побежала за мной, чтоб я… чтоб я не покончил жизнь самоубийством.
Эта мысль его развеселила.
— Вот была бы штука…
Он рассмеялся, взял камень и бросил так, чтобы камень скользнул по воде.
Ирес вовсе не было смешно. Ей было страшно. Вместе с Францем в ее жизнь вошло нечто, отбрасывавшее новый свет на все вокруг — на школу, на Берри, на все, с чем она была связана.
— Лучше всего сказать правду.
Он не возражал. Если Ирес ждет от него лжи, он будет лгать. Если ждет правды, он будет говорить правду. Только вину он должен взять на себя, об этом и говорить нечего. Он наперед знал, какие слова скажет дяде Томасу вечером в темноте, когда они уже не смогут видеть друг друга.
«Скажи, Франц, неужели это было так необходимо?»
«А я-то думал, ты в этом разбираешься».
«Не понимаю тебя».
