— Я рад, что ты пришел, — сказал Виссендорф, и Франц почувствовал, что это не пустая любезность.
— И все же я хотел бы попросить у вас извинения, — сказал он.
Малыш схватил Виссендорфа за волосы и с силой дернул. Виссендорф рассмеялся.
Спускаясь по лестнице, Франц все еще слышал, как верещит ребенок.
Рут сидела в театре возле Томаса. Томас обещал прийти с Францем, она только под этим условием согласилась составить им компанию. И вот они сидели вдвоем.
«Мне это неприятно, Томас».
«Людей боишься?»
Порой ей казалось, будто Томас нарочно делает так, чтоб их увидели вместе, надеясь ускорить решение, однако уже минуту спустя он опять представал перед ней обезоруживающе наивным и держался непосредственно, как ребенок, и она ни в чем не могла ему отказать.
«Наши с тобой отношения — это наше личное дело и ничье больше».
Он умел облегчить себе жизнь. Он и вообще исходил всегда из своих интересов.
«Почему ты не можешь уйти от Герберта? Оставить все как есть — это, разумеется, самое удобное. Ничего не ломаешь, живешь себе дальше, день да ночь — сутки прочь. А по-моему, другой путь и порядочнее, и смелее, и честнее».
Подкупающая теория, ничего не скажешь. Если принять ее за основу, поневоле начнешь придираться к Герберту и выискивать у него недостатки.
На это Симон:
А Груше в ответ:
Герберт сказал, что вернется поздно: после заседания совета он еще должен съездить в Дебен, присутствовать на вечере рабочего литературного кружка.
«Ты ведь знаешь, потом обязательно всплывает что-нибудь еще, словом, рано мне не вырваться».
У нее создалось впечатление, что он и не намерен вырываться. Уже не раз случалось, что он после рабочего дня уезжал в какой-нибудь город или деревню их округа. Раньше он не отдавался с таким пылом конференциям и прочим мероприятиям. Казалось, он хочет забыться в работе.
«Есть же и другие люди. Ты не обязан участвовать во всем самолично».
«Этого тебе не понять».
Так он уходил от разговора.
Порой она не могла сообразить, каковы, собственно, его обязанности. Неужели они сводятся к тому, чтобы прыгать с конференции на конференцию, представительствовать, а потом выступать с заключительным словом?
«Приветствуем представителя окружного совета». Аплодисменты. «Сейчас перед вами выступит представитель окрсовета, заместитель председателя товарищ Марула». Аплодисменты. Казалось, он уже не в силах жить без этих аплодисментов, они нужны ему для утверждения. Чего именно?
Дважды она ездила с ним, дважды слушала его заключительное слово. Один раз — когда выбирали родительский актив, другой — на конференции театральных работников. И ей было очень неприятно — хотя никто, кроме нее, разумеется, не мог этого знать, — что он в обоих случаях говорил одно и то же. Затертые, взаимозаменяемые слова. На третью поездку у нее духу не хватило. Герберт не стал настаивать.
Должно быть, он почувствовал, что́ с ней происходит. Он уехал один, а когда вернулся, от него пахло вином. Он был судорожно весел, подсел к ней на кровать, полез с нежностями, но она оттолкнула его.
«Да что с тобой?»
«Ничего».
И он встал, не сказав ни слова, разделся, лег рядом, и она поняла, если спросить его сейчас: «Что с тобой?», он ответит: «Ничего. А в чем дело?»
Они оба приучились не говорить друг другу правды.
Рут слушала певца. Он сидел в режиссерской ложе, озаренный прожектором:
Томас наклонился к Рут, так что завитки волос на ее висках пощекотали его лоб.
С чего начинается ложь? — подумала Рут. Что еще можно считать допустимым и что уже нельзя?
«Оставаться с человеком, которого больше не любишь, — это, разумеется, всего проще. Избавляешься от массы неприятностей».
«Откуда ты взял, что я не люблю Герберта?»
А может, мы оба просто заблуждаемся? Мне кажется порой, что можно любить сразу двоих и при этом не обманывать ни того ни другого.
Рут пыталась следить за диалогом на сцене.
