Нет, за это синее платье-костюм просят слишком дорого. Придется ждать второго, а то и третьего снижения. Терпение сберегает деньги. Как это говорит Ганс?
«Терпение, бережливость, крепкие нервы и щепотка риска. В каждом из нас заложен революционный запал. Весь вопрос в дозировке».
Но кто определяет дозу? И не эта ли точно отмеренная доза революционного запала вынудила его бежать из дому к дяде Максу?
«Я хочу изучать теологию, как ты».
«А почему?»
«Так хочет она, и так хочет Ганс, и так хочет отец».
В суматохе Франц оттолкнул плечом женщину.
— Поаккуратнее, молодой человек.
— Извините.
Мысль о том, что ему надо изучать теологию, всегда волновала Франца. Все хотели этого. Единственной, кто не хотел этого, была его сестра.
«Я думаю, это не принесет тебе счастья».
Ханна знала его лучше, чем он себя сам.
Она продала нас обоих, подумал он, Ханну — Гансу, а меня — господу богу. Тут его охватил такой гнев, что он решил ни при каких обстоятельствах не возвращаться в Лоенхаген. Уж скорее он сделает то, что выходит за рамки принятых здесь правил игры.
«Паломничество в коммунизм».
«За железный занавес».
«Отчаянный поступок семнадцатилетнего».
Ему доставляло наслаждение думать о том, как это подействует на мать и Ганса, если он уйдет, сбежит, и не в Канаду, а в Халленбах, доставляло истинное наслаждение: агнец, возложенный на алтарь, ускользнул.
Он вышел в распахнутые двери универсального магазина, смеясь, вышел на улицу.
«Макс, ну не ужасно ли, когда семьи разрывают пополам? Уму непостижимо, что Герберт способен в этом участвовать. Томас — он все-таки другой. Его мне жалко».
Почему ей жалко Томаса? Он ведь мог тогда остаться, если бы хотел.
«Ты хочешь остаться здесь, дядя Томас?»
«С чего ты взял?»
«Видишь ли, Анна, предпосылки нашего мышления…»
Францу казалось, что он знает, как собирался кончить эту фразу дядя Макс после возвращения из Халленбаха. Здесь не приемлют ни сострадания, ни высокомерия. Поистине он живет в храме среди фарисеев.
«Каждый тоталитарный режим априори исключает демократию».
«А ты ждал другого, служка?»
«Да и тысячу раз да».
«А чего ты ожидаешь от той стороны? Эти игрушки не для меня. Истинный образ жизни состоит в предельном безразличии».
«Но я не могу, черт побери, Берто, я не могу».
Франц прошел мимо суда, увидел там тюремную машину, покрытую зеленым лаком, с двумя зарешеченными оконцами, за которыми виднелись какие-то лица, кстати не особенно его и занимавшие. Он свернул в узкий проход между двумя комплексами судебных зданий и на мгновение задержался перед витриной какого-то магазина.
Вестфаль продумал каждый шаг, который придется сделать во время побега, подсчитал секунды, которые уйдут на то, чтобы от лестничной площадки через проход достичь Регентенштрассе: скинуть наручники — одна секунда, ступени — две секунды, может, хватило бы и одной, но нельзя споткнуться, нельзя рисковать; проход — тридцать метров длиной — семь секунд, непредвиденные препятствия — еще четыре секунды. Решающим из этих четырнадцати секунд будут первые пять.
Когда они выходили из машины, он глянул в проход и замешкался на ступеньке, чем вызвал неудовольствие охранника: «Гоп-гоп, живо, живо». Надо будет бежать по правой стороне, там, где двери универсального магазина.
Вестфаль закрыл глаза, попытался представить себе маршрут побега. Пока охранник опомнится, ему необходимо достичь первой двери магазина. Кёлер ждет на Кохштрассе. «Таунус», цвета слоновой кости, замаскирован под такси.
— Который час, вахмистр? — спросил он кого-то из охранников.
— Половина двенадцатого.
Оставались считанные минуты, примерно без четверти двенадцать тюремная машина от полицей-президиума подъедет к окружному суду и проследует дальше предписанным путем: Дворец правосудия — Корнис — Нейбек — Штуденбах.
В эти минуты Вестфаль не испытывал ничего: ни надежды, ни страха, ни волнения. Вся сила воли, все мыслительные способности сосредоточились на одном: на побеге, на расчете секунд и метров.
Охранник вывел Вестфаля из камеры и доставил в большую дежурку, к другим арестантам. Вестфаль машинально повиновался. Он больше не думал, он только выполнял приказы, которые сам себе дал прежде, когда, прислонясь к стене, стоял в камере.
«Стань рядом с Вендлером! Вот уже месяц он ни с кем не разговаривает. Две неудачные попытки самоубийства. Вендлера больше не занимает окружающее».
«Стань так, чтобы тебе заковали левую руку».
Вестфаль знал, обычно в дежурке приходится ждать минут пять-шесть. Пришел охранник, взял Вестфаля за правую руку, хотел заковать его на пару с Вендлером. И тут Вестфаль услышал, как словно кто-то посторонний вместо него сказал: «Прошу вас, господин вахмистр, у меня в этой руке невралгические боли».
Охранник какое-то мгновение глядел на него:
«Ну, пошли, гоп-гоп».
Вестфаль короткими шагами обежал Вендлера и стал по его правую сторону. Он почувствовал прикосновение холодного железа к своему запястью, услышал, как щелкает замок, застыл неподвижно, уставясь в одну точку на стене.
Кто-то рванул снаружи дверь и крикнул: «Машина!»
— Ну, давай, живо, живо!
