Он сделает это по дороге из суда к машине. Он подсчитал ступени с улицы в здание суда — два раза по шесть ступеней. Путь от двери до средней площадки он проделает еще в наручниках. Потом все произойдет. Окружной суд состоит из двух архитектурных комплексов подковообразной формы, не связанных между собой. В два прыжка он должен очутиться на тротуаре, ринуться в проход между обоими комплексами, обогнуть правый и смешаться с толпой, стать одним из тысяч. Главное, чтобы Кёлер со своим такси стоял перед казино на Кохштрассе. Поляк, просидевший в Штуденбахе шесть месяцев по подозрению в шпионаже, и освобожденный за недостатком улик три недели назад, доставил по верному адресу его, Вестфаля, записочку — с виду вполне безобидное письмо для дочери. Кёлер переслал ему ответ, Вестфаль даже не знал через кого. Просто однажды утром он обнаружил в своем хлебе записку…
Вот уже три недели ежедневно, за исключением субботы и воскресенья, когда тюремная машина не ходит по обычному маршруту, его ожидают три такси: перед кинотеатром рядом с Дворцом правосудия, на Кохштрассе возле суда и перед баром, во втором переулке за полицей-президиумом. Его друзья знали только, что он намерен совершить побег, не зная ни дня, ни точного места. Они будут ждать, в этом он мог не сомневаться: с понедельника по пятницу, с девяти до двенадцати, будут ждать месяц, если понадобится — два, пока его не пустят по этому маршруту. Все — вопрос выдержки.
Вестфаль прислонился к стене. Вот уже час он стоял в узком загоне, чувствовал слабость, а сесть было не на что. Ожидание сводило его члены судорогой, а он знал, что необходимо сохранить расслабленность. Попробовал делать дыхательные упражнения — ничего не вышло. И вообще ничего не выходило. Он вдруг, к ужасу своему, отметил, что теперь, когда обе его руки закованы в наручники, а не как тогда, попарно с другим заключенным, ему не высвободиться.
В комнате, куда его отвели, он видел только следователя, самого следователя за письменным столом. Здесь он вновь обрел спокойствие, еще в дверях, когда с него сняли наручники. Ему разрешили сесть, и следователь познакомил его с содержанием нового приказа об аресте.
Вестфаля умилила почти комическая серьезность, с какой следователь зачитал приказ. Было в этой ситуации что-то забавное. Молодой служитель правосудия, преданный правительству и с большим будущим, читает вслух:
— Вам уже был однажды вынесен приговор, теперь вы арестованы вторично, поскольку существуют очень веские подозрения, что вы продолжаете подрывную деятельность члена КПГ с целью ниспровержения существующего порядка.
Человеку, стоящему перед ним, в то время как сам он сидел, Вестфаль не мог бы даже отказать в известном обаянии. Сейчас он не думал о побеге.
— Вы чему улыбаетесь?
Вопрос следователя застал его врасплох, но он подумал: нельзя уходить ни с чем. И промолчал.
— Я велел привести вас ко мне, поскольку вы утверждаете, будто намерены сделать серьезное заявление.
— Серьезные замечания, господин следователь.
Их взгляды встретились.
«Не воображай, будто сможешь водить меня за нос».
«Ты, верно, думаешь, что я уже наделал в штаны. Учитесь разграничивать понятия, господин следователь».
— Хорошо, пусть замечания.
— Я протестую против моего ареста. Это нарушение конституции.
Нельзя не признать — самообладание у следователя редкостное. Вестфаль ожидал большего эффекта.
— Это все, что вы хотите мне сказать?
— Все.
Сейчас он вызовет охранника, подумал Вестфаль, схватил правой рукой левую, сжал ее, завернул большой палец внутрь ладони, испугался, когда понял, что делает, и нервно пошевелил пальцами, пытливо глядя на следователя — не заметил ли тот чего.
Глупое подозрение.
Здесь никто не знает о редкостном устройстве его руки.
Следователь вызвал звонком охранника. Вестфаль встал. Они поглядели друг на друга, и теперь в их взглядах была враждебность.
«Если ты хотел положить меня на лопатки, тебе надо было придумать что-нибудь поумнее».
«Потерпи полчаса, дружочек. Станешь моим пособником при побеге».
Его снова отвели в загон.
Франц чувствовал себя одураченным, четыре раза подряд загорался трефовый туз, потом дважды бубновый и опять трефовый. Это опрокидывало все расчеты, игра перестала доставлять ему удовольствие, он ушел с вокзала и отправился бродить по городу.
Франц испытывал неодолимое желание быть среди людей. Он вошел в торговый зал универсального магазина «Товары почтой», затерялся среди женщин, толпящихся на распродаже, его пихали, оттирали, а он чувствовал себя надежно укрытым в этой толчее. Неожиданно он обнаружил в себе коммерческую жилку, рылся в удешевленных товарах и мысленно распределял их на три категории — выгодно, терпимо, дорого. Эту классификацию он перенял у Ганса. Что, собственно, такое, этот Ганс? Сколько Франц себя помнит, Ганс всегда был с ними. Теперь надо решать. Можно вернуться домой в качестве блудного сына. Больше радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках.
